Вновь и вновь внимание командиров и политработников было обращено на необходимость воспитания у воинов жгучей ненависти к врагу. В дивизии уже было несколько командиров и красноармейцев из 6-й и 12-й армий, которые испытали на себе «прелести» фашистского плена, о которых трубили фашистские листовки. В дивизионной газете стали регулярно публиковаться сообщения очевидцев о зверствах гитлеровцев на временно оккупированной территории, об их варварском отношении к военнопленным.
Красноармеец Мажар, бежавший из плена, рассказывал, что в Белой Церкви он видел разграбленные квартиры, заколотую женщину с ребенком на руках, трупы стариков. В селе Каменка немцы сожгли заживо молодую жену комиссара Красной Армии…
Капитан Красноюрченко писал в газете об обращении гитлеровцев с советскими военнопленными. На вспаханном поле фашисты огородили колючей проволокой небольшой квадрат земли и загнали туда военнопленных. Четыре дня им не давали ни воды, ни пищи, а на пятый принесли вонючее варево из концентратов, испорченных керосином. Начались дожди, и грунт под ногами узников превратился в сплошное месиво. Вспыхнула дизентерия, и мертвых стали возами вывозить в овраг. Раненым не оказывалось никакой помощи. Раны у всех гноились. По утрам фашистские палачи ходили по лагерю и тех, кто от слабости был не в силах подняться, добивали выстрелами из винтовок, прикладами или кололи штыками.
Такие заметки вызывали у красноармейцев и командиров священную ненависть к фашистам, и они дрались с еще большим упорством, стойкостью и героизмом.
Напряжение росло с каждым днем. На нервы бойцов особенно сильно влияла гитлеровская авиация, которая, как правило, своими ударами готовила атаки танков. У неустойчивых, недостаточно закаленных духом людей появилась танкобоязнь, и со вспышками этой «болезни» нам приходилось встречаться не раз.
…Дорога вдоль Южного Буга. Теплая украинская ночь. Я вел обоз с боеприпасами. Снабжение дивизии снарядами, патронами и продовольствием давненько уже осуществлялось с большими перебоями. Моя машина шла в середине обоза. Боеприпасы мы должны были доставить к рассвету — утром предстоял жаркий бой. Повозочные подремывали на подводах. Многие из них — мобилизованные из местного населения — даже не успели получить армейское обмундирование.
Светила луна, небо обшаривали лучи прожекторов, где-то над нами нарастал гул нескольких «юнкерсов». Неподалеку слева ухнуло несколько разрывов бомб. Видимо, фашистские летчики заметили скопление советских войск.
И тут, словно по какому-то сигналу, медлительный обоз пришел в неистовое движение. Возчики погнали лошадей, повозки начали сталкиваться, валиться в канавы. Ругань, ржанье коней, крики: «Танки!», «Окружают!», «Стой!», «Назад!».
Неужели людей обуял такой испуг от нескольких бомб, сброшенных где-то рядом? Я приказал поставить машину поперек дороги. На нас мчалась успевшая развернуться в обратную сторону повозка. Обозник нахлестывал лошадей. Пришлось сделать несколько выстрелов в воздух. Повозка остановилась.
— Танки! — пробормотал пожилой боец. — Окружают…
Я-то хорошо знал, что никаких танков противника нет и быть не могло. Ездовых страшили огоньки выстрелов наших зениток, расположенных справа и слева от дороги. Вскоре на дороге стало все спокойно, и обоз вовремя прибыл по назначению.
Утром я продиктовал в дивизионную газету заметку, в которой рассказал, как ночью огоньки выстрелов своих зениток необстрелянные бойцы приняли за танки противника, и высказал ряд рекомендаций по обучению командиров и красноармейцев тактике ночного боя. Молодой боец поэт Петря Крученюк опубликовал там же сатирические стихи о паникерах.
Поредевшие подразделения дивизии пришлось пополнять юношами и пожилыми людьми, призываемыми военкоматом. Появились новые заботы. Новобранцев, в том числе и многих добровольцев, не во что было одеть, нечем было вооружить. К тому же это были либо безусые семнадцатилетние юнцы, либо люди старше пятидесяти пяти лет. Ведь мужчины нормальных призывных возрастов давно ушли на фронт после объявления мобилизации.
Необстрелянный боец… Он доставлял нам массу забот в течение всей войны. Но особенно много хлопот было с ним в первые месяцы боевых действий. Молодого, как говорится, не нюхавшего пороху бойца в те трудные дни нельзя было оставлять наедине с собой. Я имею в виду даже храброго парня. Юношеская храбрость небрежна и легкомысленна, она у бойца не от веры в себя, а от плохого знания трудностей. Его храбрость — бравада. Поэтому и гибло молодых красноармейцев больше, чем пожилых — обстрелянных, бывалых. Они плохо окапывались, зачастую теряли малые саперные лопатки, каски, неважно следили за оружием.