Несмотря на то что с тех пор прошло уже много лет, отлично помню, какие чувства вызвало это письмо в душе каждого защитника Кавказа. Лично у меня это были горечь и сознание какой-то вины, ненависть к врагу, готовность сейчас же подхватиться с места и броситься в бой. Более поздние наблюдения подтвердили, что такое же состояние было у абсолютного большинства бойцов и командиров, от рядового стрелка до командующего армией.
Едва пробежав глазами текст, я уже начал прикидывать, какие выводы сделать из этого письма, письма справедливого и сурового, и, обращаясь к собравшимся политотдельцам, сказал:
— Упрек горький, но заслуженный. Но речь должна идти не об этом. Теперь главное состоит в том, как лучше использовать это письмо для поднятия боевого духа войск.
Решили опубликовать письмо в армейской и дивизионных газетах, с выходом газет во всех частях и подразделениях провести митинги… Так и сделали. На митингах, которые проходили очень оживленно, воины клялись встретить 25-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции максимальным увеличением счета истребленных гитлеровцев, овладеть искусством снайперской стрельбы, научиться метко разить врага не только из своего, но и из трофейного оружия, совершать дерзкие рейды в тыл врага.
И кто бы ни выступал на митингах, о чем бы ни рассказывал, общим был боевой настрой — мы не уйдем с кавказских перевалов, пока в груди каждого из нас бьется сердце!
На очередном совещании руководящего состава армии генерал-майор А. А. Гречко решительно и строго потребовал дальнейшего укрепления порядка и дисциплины. В этом Военный совет видел самый надежный залог того, что мы выполним приказ «Ни шагу назад!». Необходимо было довести до сознания каждого, что потенциальный трус и паникер — это уже наполовину предатель, изменник и таких в армии не должно быть. Мы потребовали, чтобы в работу по политическому и правовому воспитанию воинов включились все звенья командиров и политработников.
Сразу же после совещания командарм и я в сопровождении четырех автоматчиков верхом на лошадях выехали в части и подразделения 216-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал-майор А. М. Пламеневский. Ехали молча, и каждый из нас, конечно, думал о положении дел в армии. У Новороссийска мы, кажется, остановим врага. Но не может быть, чтобы он успокоился. Ведь перевес сил на его стороне. А это приводило к выводу, что противник попытается прорвать нашу оборону северо-восточнее Новороссийска, то есть на участке 216-й стрелковой. Я сказал об этом Андрею Антоновичу.
— А ты, Евдоким Егорович, будто мои мысли подслушал, — невесело усмехнулся командарм. — Думаю, что предположение верное…
Дорога была тяжелая. Лошади быстро устали. Отдав их коноводам, мы пешком карабкались на горные позиции. При подходе к одной из вершин нас окликнул зычный голос:
— Пароль!
Начальник разведки дивизии назвал условленное на сегодняшний день слово. Однако это не возымело никакого действия на хозяев высоты, и после нашей дальнейшей попытки двигаться вперед последовал еще более грозный окрик:
— Стой, стрелять буду!
— Да что вы, товарищи!.. Остыньте!.. — крикнул миролюбиво начальник разведки дивизии. — К вам же на позицию едет командующий армией.
— От гад, бреше, — послышался другой голос. — Грицько, полосони-ка по этим фрицам так, чтобы костей не собрали.
Ситуация усложнялась. А что, если Грицько возьмет да полосонет? Но тут в разговор включился Андрей Антонович.
— Как же так, ребятки, — сказал он, — что вы своего командующего с фрицем перепутали? Я действительно генерал Гречко, а со мной член Военного совета Мальцев. Слыхали о таких?
— Слыхать-то слыхали, да что-то не верится. А ну, поднимайся повыше, посмотрим, что ты за гусь.
Мы поднялись и вышли из-за кустов. Увидев нас, один из бойцов сказал:
— Та це ж и правда наши командиры, я их бачив на переправе.
Когда мы подошли к окопу, навстречу нам поднялись два почерневших от зноя бородача. Один из них доложил: