Подъехал к воротам, постучал. Вышла женщина.
— Кто такой, чего надо?
— Инспектор уголовного розыска Мальцев из района.
Молчание. Затем послышался скрип снега. Через несколько минут ворота распахнулись. Передо мной стоял сам Самедов.
— Зачем пожаловал, начальник? — спросил он, оскалившись. — Все чего-то ищешь, ищешь… Так ведь можно и на неприятности напороться.
— Такая моя служба…
— Ну заходи, коль приехал, гостем будешь, — не без издевки промолвил хозяин и уступил дорогу.
В избе на меня дохнуло тяжелым, густым перегаром самогона, вонью злой махорки и квашеной капусты. На столе стояли две недопитые четверти сивухи, миски с капустой и огурцами, лежало сало, валялись обглоданные бараньи кости.
Из-за стола на меня с недоумением и настороженностью уставились четверо мужиков.
— Вот, гостя привел, — сказал Самедов-старший. — Садись, начальник.
Я снял овчинную венгерку, папаху, ремень с кобурой, где был незаряженный наган, все это повесил на крюк возле двери — пистолет-то у меня был в кармане! — и присел к столу.
— Так зачем все-таки приехал? — первым нарушил тишину Самедов-старший.
— А чтобы спросить вас, гостеприимные хозяева, до каких пор будете вы лошадей у совхоза и честных людей воровать?
— Ну-ну! Говори, начальник, да не заговаривайся, а то не ровен час… — грозно сверкнув глазами и покосившись на мой оставленный у двери наган, выпалил один из сыновей Самедов а.
— Сядь, сопляк! — цыкнул на него отец и миролюбиво сказал, обращаясь ко мне: — Живем мы честным трудом… Купим, продадим, купим, продадим. Как перед богом…
— У нас, Самедов, есть точные данные о твоих делишках. Мы тебе просто пока спуску даем. Дойдет и до тебя очередь. Если и дальше будешь этим заниматься, поплатишься втройне, — сказал я, вставая.
Проводить меня вызвался хозяин.
Когда я усаживался в санки и ворота еще были закрыты, он спросил:
— Начальник, а не боязно тебе-то ночью ко мне в избу?..
— Эх, Самедов… Дом твой окружен взводом милиции. Валяй домой, пока я и тебя не усадил в сани…
— Ну-ну… — пробормотал невнятно Самедов и щелкнул засовом.
Никакого взвода со мной, конечно, не было. Я благополучно добрался до района. Не стану утверждать, что всему причина — мой визит к Самедовым, но воровать лошадей в совхозах стали реже. Самедовы как-то приутихли. Но, как показала жизнь, и кулачье, и такие, как Самедов, не прекратили борьбы против Советской власти. И теперь, когда фашисты дошли уже до Кавказа, эти «бывшие» еще раз показали свою звериную натуру. Такова суровая логика классовой борьбы.
Как-то вечером генерал А. А. Гречко сказал Толстому:
— Алексей Николаевич, вы хотели непосредственно видеть боевые действия. Сегодня ночью в одной из дивизий разведка боем. Если хотите, поехали.
— Непременно, голубчик! — с радостью ответил писатель.
Ночь оказалась прохладной. Небо было усыпано звездами… Лунный свет золотил пробегавшие по небу тучки. Где-то в стороне прокричал петух, послышалось лошадиное ржание… Если бы не вспышки ракет да не редкие пулеметные очереди, трудно было бы поверить, что вокруг притаилась смерть.
Но вот ночную тишину разорвали залпы двух дивизионов «катюш» и десятков стволов артиллерии. Передний край полыхнул заревом. Затряслась, загудела израненная земля.
После короткого, но мощного огневого налета с криками «Ура!» батальон поднялся в атаку. С переднего края противника ему навстречу плеснулись пулеметные и автоматные очереди. Заговорила и вражеская артиллерия. Видимо, у гитлеровцев здесь было очень много огневых средств.
Еще мгновение — и в дело вступили наши огнеметчики. Это позволило атакующим ворваться в первую траншею противника, захватить много пленных. Одну за другой предпринимал враг контратаки, чтобы выбить советских бойцов из захваченной ими траншеи. Но горстка хребрецов отразила все атаки. Наши воины знали: если сегодня они снова уступят врагу этот рубеж, завтра путь к Крымской будет намного длиннее и труднее.
Алексей Николаевич молча наблюдал за происходящим с КП дивизии, где мы находились.
Наконец все стихло. Немцы, видимо, попытаются восстановить положение утром. А сейчас бой стих так же внезапно, как несколько часов назад разразился.
— Ничего подобного я в жизни не видел! — возбужденно заговорил Алексей Николаевич Толстой. — Потрясающе! Теперь я еще тверже верю, что против такой силы фашистам не устоять.