Но что это? Во дворе по соседству на перекладине дверей — это все, что осталось от дома, — качели. На них сидят четыре босоногие девчушки и, лузгая семечки, кокетничают со случайно остановившимися здесь красноармейцами. Смех, шутки… Жизнь продолжается… А на других подворьях копошатся старики и женщины. Расчищают мусор, пепелища, выбирают каждый кирпичик, каждую уцелевшую плиту самана, бережно складывают все в сторонке. Надо отстраиваться…
Прощай, Тамань! Прощай, Крымская! Пока буду жив, не забуду тебя. Не забудет эту станицу каждый, кто по нескольку раз в день почти месяц шел на штурм, чтобы освободить ее. Закрываю глаза и вижу высоты, занятые фашистами, дымки на них, разрывы мин, снарядов, бомб, вой «ишаков» — шестиствольных немецких минометов. И трупы фашистов. Много трупов. Так много, что по полю нельзя было проехать на газике. Развороченная земля. Поля — бело-желтые от цветов, черные от воронок, зеленые от колосящейся пшеницы, красные от маков и крови.
В Краснодаре я встретился с первым секретарем крайкома ВКП(б) П. И. Селезневым. Во время оккупации Кубани фашистами он руководил партизанским движением. Сейчас этот крупный, с мужественными чертами лица, никогда не унывающий человек с головой ушел в работу по восстановлению города, хозяйства, края.
Поспешно отступая, фашистские войска с особым рвением выполняли приказ Гитлера «О порядке отхода и оставления местностей», который требовал не только уничтожения всего оружия, боевой техники и снаряжения, но и разрушения всех объектов, зданий, представляющих какую-либо ценность, угона всех мужчин в возрасте от 15 до 65 лет, если не всего гражданского населения.
В дикой злобе фашистские варвары беспощадно истребляли ни в чем не повинных мирных жителей — женщин, стариков, детей, сравнивали с землей города и станицы. Они вывели из строя всю промышленность Кубани, нанесли тяжелый урон сельскому хозяйству, разрушили дороги и мосты, линии и средства связи, коммунальное хозяйство, сожгли больницы и школы, разграбили и испоганили культурные ценности. Еще задолго до бегства из Краснодара гитлеровцы заминировали в городе все лучшие общественные здания, а при отходе превратили в руины целые кварталы.
— Теперь мы решаем одновременно две задачи, — говорил простуженным голосом П. И. Селезнев. — Восстанавливаем город, край и делаем все возможное, чтобы помочь Красной Армии быстрее изгнать оккупантов с нашей родной земли, вызволить миллионы советских людей, еще томящихся в неволе.
Петр Иандарьевич вынул записную книжку и с чувством гордости стал говорить о том, что в городе уже работают две хлебопекарни, масложировой и молочный заводы, что население уже получает по карточкам хлеб, несмотря на то, что ежедневно прибывают сотни краснодарцев из гор, хуторов и станиц, куда их забросила война. В городе, сообщил П. И. Селезнев, действуют четыре средние школы, идет подготовка к открытию сельскохозяйственного института.
Высокий патриотизм проявили колхозники Кубани. К ноябрю 1943 года они сдали из своих личных запасов, спрятанных от фашистов, 504 тысячи пудов зерна. Кубанские хлеборобы направили около 8 тысяч добровольцев и 6 тысяч лошадей на пополнение своего 4-го гвардейского казачьего кавалерийского корпуса. Трудящиеся освобожденного края за короткий срок собрали и сдали миллионы рублей в фонд строительства танковой колонны «Советская Кубань». Шел сбор средств на строительство еще одной танковой колонны — «Советская Адыгея».
Краевой центр лежал в развалинах. Но облик его все же преображался. Когда мы брали Краснодар, в нем, казалось, не было улиц. Одни руины, да едва ли не по колени битое стекло и бумажный хлам. Теперь же улицы расчищены. Окна уцелевших зданий закладываются кирпичом, остаются только небольшие глазницы — не хватает стекла.
Пленные работают на расчистке руин, ремонтируют здания. Немцы и румыны. Первые молчаливы, понуры. А их союзники, наоборот, говорливы: вслух ругают Гитлера, Антонеску, немцев, своих офицеров и генералов, прося взамен за длинные тирады хлеба и махорки.
Краснодарский вокзал. В ожидании поезда брожу по уже расчищенному от камня месту, где когда-то была привокзальная площадь. Прямо на асфальте, на камнях, на земле сидят женщины, старики, дети. Кто-то разжег костер, вокруг сразу же собралось множество народу. Шум, гам. Казалось, что никто никого не слушает, а все только говорят, говорят.