Из рощицы выбегает ручей, вода ключевая, светлая-светлая, будто серебро, холодная как лед, прозрачнее стекла. По бережкам цветы словно на страже стоят, смотрят, чтобы никто воды не замутил. Ручьи устремляются вниз в долину, соединяются в пути и дальше бегут. Когда же впадает наш ручей, поток становится мощным — что твой Дунай! Как раз под нашими окнами было самое широкое место, люди воду брали. А ниже усадьбы он прятался в березовой роще, через эту рощу ходили в большой сосновый бор, который отсюда до самых Главиц тянулся. Теперь он весь вырублен и выкорчеван. Бор этот тоже принадлежал нашему хозяину. Невдалеке было и поле, ровное, чистое, можно на неподкованной лошади ехать!
Но чем красивее казался наш двор издали, тем непригляднее он вблизи выглядел. Правду сказать, никто тогда слишком чисто не жил, некогда было людям дворы вылизывать, но такого беспорядка, как у нас, ни у кого не увидишь. Да еще, как говорится, дождя в нашей луже с каждым годом все прибывало. И сказать не могу, как это меня грызло: ну, ровно усадьба моей была. Малый я был совестливый, привык и чужое добро беречь, как свое собственное.
Окна у нас в доме почти все были побиты, а чтобы вставить стекла, это никому и в голову не приходило. Когда сильно дуло, затыкали дыру старой шапкой или изъеденным молью полушубком. Никто не подумал полы настелить, а ведь лесу у хозяина было не меньше, чем у господ. По голой земле ходили. Натаскают зимой на ногах снегу, ну прямо болото — хуже, чем во дворе. Крыша текла во многих местах: сгнили доски и дранка, балки разрушились. Хлев стоял без дверей, в заборе не хватало кольев. А все оттого, что повелся у нас такой скверный обычай: когда надо было начинать стряпню, девки шли во двор за топливом, и пока там хоть одна щепка валялась, никто и не подумает ехать в лес за дровами. Когда еще мужики соберутся и спилят какое-нибудь дерево! А было им лень в лес ехать, пилили в саду, хоть бы и самую лучшую яблоню. Спилят ее, увидят, что древесина сырая или мерзлая, да так и бросят. А есть-то охота, служанки и начинают бросать в печь все, что под руку попадется: крыша так крыша, забор так забор, дверь так дверь. Оттого-то наш двор и выглядел словно после пожара.
Нет, нет да и задумается хозяин, как это мы живем и что дальше будет. Не раз говорил он соседям, что не прочь жениться, и хоть нет у него к этому никакого интереса, по крайней мере в доме хозяйка будет, раз уж сам он такой недужливый.
Соседи хвалили его за такое намерение, советовали не страшиться брака: ведь есть сколько угодно женщин, которые ничего не ждут от жизни и не побоятся пойти за хворого. Начинали подыскивать ему невесту, и я радовался, что скоро у нас все будет как у людей; однако те же его советчики все и портили.
Открыто нашему хозяину никто не мог препятствовать: ни братьев, ни сестер у него не было, а дядья и тетки в счет не шли. Однако они орудовали тайно, надеясь, что он останется неженатым и они разделят имущество после его смерти. Они караулили неусыпно, когда ему хуже станет. Не раз, бывало, сбегались все к нам и ни за что не хотели уходить, думая, что настал его последний час.
А какая потеха начиналась, когда разносился слух, будто какая-то девушка шла мимо нашего дома и хозяин с ней шуткой перекинулся! Чего только не наговорят на нее, девушку так обидят, что она стороной обходит наш дом, а на хозяина больше и не взглянет.
На него, к слову сказать, девушки не заглядывались. Кому он мог понравиться — такой немощный? Зато усадьба его могла нравиться и нравилась многим. На нее-то и глядели, из-за нее девки перед хозяином лебезили.
Понадеялись его родичи, что все по их желанию сбудется, до гроба Квапил холостым проходит, да только просчитались они. А я хоть и врагу зла никогда не пожелаю, а тут всей душой хотел, чтобы не вышло, как она задумали.
И вот что получилось. Каждый год ходил наш хозяин в Вамбержицы на богомолье. Путь был дальний, он целые недели пропадал, и всякий раз ему еще хуже становилось, случалось, по нескольку недель после отлеживался. Отказаться от этого обычая он не хотел потому, что ходил туда в память своей покойной матери, женщины очень набожной, которая и померла на богомолье. Да, да, вышла она со всеми еще здоровая, а оттуда привезли ее мертвую.
Отправилась она тогда на богомолье вместе с мужем своим, отцом нашего хозяина. Долго уговаривала его, пока согласился: он был мастер гульнуть, а ей хотелось, чтобы он наконец одумался. Вначале было похоже на то. Молился он и пел молитвы, как все. Кто знал его близко, не мог надивиться на него: ни разу даже не помянул ни о каком веселье.