Но когда богомольцы добрели наконец до трактира, что перед самыми Вамбержицами, его словно подменили. Покуда другие умывались и переобувались перед тем, как вступить на освященную землю, он подсел в питейном зале к двум арфисткам и не отстал от них, покуда не переиграли они все песни, которые могли ему только на ум прийти, а он, эдакий неразумный человек, пел и плясал под эту музыку.
Богомольцы возроптали: он-де нарушает божественное настроение, обращает их помыслы к мирским удовольствиям. Хозяйка плакала, умоляла мужа не огорчать верующих христиан и о своей душе помнить, но он будто ничего не слышит и продолжает свое. А так как она не хотела оставить его в покое и все еще уговаривала, то он силой вытянул ее плясать с ним.
Богомольцы, разумеется, не могли ждать, пока Квапил натешит душу. Это было бы против всех правил, хоть некоторые соглашались немного повременить ради его жены. Но можно ли заставлять ждать самого господа бога? Да еще из-за недостойного гуляки. К чему потворствовать мирским пристрастиям? Он, глядишь, и не то еще себе позволит! Богомольцы поднялись с места, а с ними и Квапилова, процессия тронулась, и все ушли, решив не обращать на него внимания.
Всю дорогу Квапилова плакала и причитала: почему именно ей, женщине богобоязненной, всегда честно исполняющей свой долг во имя господне, достался в мужья человек, для которого нет ничего святого? Еле добрела она до Вамбержиц, ослабев от тоски и слез, а там ей сделалось совсем худо.
Квапилова впервые была в этом прославленном богомольцами месте. Обычно она ходила в Градище или в Турнов, а изредка и в Либерец к чудотворной иконе. Но чего стоили все те места против Вамбержиц? Ведь здесь все священное писание народу показывали в таких картинах, что некоторые от страха ума лишались.
При виде огромного мрачного костела Квапилова просто дар речи потеряла. Устрашили ее эти темные проходы с рядами черных исповедален, откуда слышались строгие голоса священников, напоминавших распростертым у их ног людям, что господь не простит их до тех пор, пока они не принесут покаяния. С испугом глядела она на изображение крестного пути Христа, где со всеми подробностями, ну прямо как в жизни, были показаны муки Спасителя, которые вынес он за людей, так плохо отблагодаривших его, а рядом с распятием увидела она весь сонм святых, мужчин и женщин, претерпевших муки за веру. Здесь же были те самые орудия, от которых они пытки и мученическую смерть приняли. Когда же Квапилова увидела картину чистилища, а рядом картину ада, где горели в вечном огне многие сотни трешников, ей стало дурно.
Упала Квапилова на пол и лежала в продолжение всего богослужения. Не поднялась даже и тогда, когда священник начал проповедь и в мрачных красках представил, что будет со всеми, кто насмехается над велениями святой, непогрешимой католической церкви и живет, слушаясь только своего грубого и глупого разума. Бедная женщина всем телом тряслась, и нетрудно было понять, что она уже видит своего мужа среди тех, кто на веки веков погружен во мрак и напрасно ждет, когда смилостивится над ними господь и пожалеют люди. Ведь муж, какой бы он ни был, для доброй жены всегда мужем остается, а Квапил при всем своем легкомыслии вовсе не был плохим человеком.
Служба подошла к концу, и все поднялись на ноги, одна только Квапилова осталась лежать. Стали говорить ей, чтобы она перестала плакать, ибо слезами горю не поможешь, но она даже не шелохнулась. Потормошили ее, но и это не помогло, а когда силой подняли ее с пола, увидели, что она в беспамятстве.
Привести ее в чувство так и не удалось: она лежала недвижимая, холодная.
Горько плакал над покойницей муж, когда его подвели к ней. Как он сожалел, что обидел жену в последние часы ее жизни! Однако и потом ничуть не переменился. Став вдовцом, веселился по-прежнему. Одно только в ее память сделал — не женился, не привел сыну мачеху, и все его за это хвалили. Ничего не поделаешь, водятся еще на свете люди, которые никак не могут с собой совладать и до последнего своего часа остаются такими же, как родились!
Случилось, что наш хозяин опять собрался с богомольцами в Вамбержицы. Прощаясь с нами, наказывал он ожидать его, как обычно, через две недели, в субботу. Воротился точно в назначенный срок: только мы ужинать сели, видим — идет. Но что это? Идет не один, какая-то женщина с ним! Показал хозяин нам на нее и говорит, но не спокойно, как всегда, а эдак резко, с решимостью в голосе:
— Принимайте, ребята, хозяйку. Слишком долго мы без хозяйки жили. Сама покойница мать свела меня с ней в том самом месте, где богу душу отдала. Дорогой подарок сделала она мне за то, что уважал я ее память, и я хочу чтобы хозяйка была всем вам мила, как мила она мне.