Но пуще всего потешались у нас над тем, что не было у нее даже платья порядочного. Говорили, наш хозяин только тогда сообразил, что она просто-напросто побродяжка, и к тому же прехитрая, когда уже на крючке попался. Иначе разве не объявил бы он нам, чья она и откуда? И впрямь, ведь он еще ни разу не говорил, кто ее родители, да и сама она о том помалкивала.
Это наводило на подозрения, и не приходилось удивляться, что как только заходила о ней речь, высказывались все новые и новые догадки, для нее позорные. Богомольцы, с которыми в этот раз ходил наш хозяин, рассказывали, будто она пристала к ним как нищая и приглянулась хозяину, когда он ей милостыню подавал; другие болтали, что она знатного рода, но убежала от отца с матерью и пренебрегла фамильной честью, чтобы выйти за простого крестьянина и гулять напропалую — ведь с дворянином шутки плохи. Третьи же утверждали, что она наша землячка, дочь птицелова с Чигадника.
Давно уже было известно, что на той горе, которая и теперь еще зовется Чигадником, живет птицелов. Людей дичится, да и вообще человек он чудной, к тому же еще и безбожник. Сложил себе из дерна хижину в самой чаще леса, куда никто не ходит, разве лишь невзначай заблудится. Ни с кем он не знается, едва завидит кого издали — сразу и спрячется. Если имел он жену, то, уж верно, незаконную, а если были дети, то понятно не крестил их. Те, кому случалось забираться высоко в горы за хворостом, утверждали, что дети у него есть, ибо видели около хижины весело прыгавшую прехорошенькую девочку. А теперь, вроде, они узнали ее в нашей хозяйке.
Так, значит, наша хозяйка — язычница! Каким ударом была для меня эта весть! Сколько молил я господа, чтобы к нам в дом пришла женщина, которая положила бы конец безобразиям и сама была бы живым примером богобоязненности! И вдруг… Какое горе! Да уж, в таком запущенном доме только безбожницы и недоставало, чтобы совсем все прахом пошло!
Я старался отгонять от себя эти нелепые мысли, ведь и в самом деле трудно было поверить, чтобы наш хозяин, человек, унаследовавший от матери всю ее набожность, мог бы вовлечь в такой грех и себя и нас. Повторяю: в ту пору не знал я еще, что такое любовь и какую силу она в себе таит, но как только узнал, ничему уже не стал удивляться, без слов верил. И вы хорошо сделаете, если тоже поверите.
Чем смелее я на нашу хозяйку глядел, тем больше мне казалось, что есть в ней что-то языческое. И прежде меня охватывала робость, теперь я просто боялся ее. Она, быть может, и некрещеная, а живет среди нас, да к тому же нашей хозяйкой является! И думал я: если все, что говорят о ней, правда, так с нами неминуемо что-нибудь ужасное приключится. Я сомневался также, умеет ли наша хозяйка крестное знамение сотворить, знает ли, что в костеле делать положено? По крайней мере казалось, будто она всякий раз украдкой поглядывает, когда встать на колени, когда подняться следует, а молиться вроде бы и вовсе не умеет. Вначале я даже ее голос за общей молитвой расслышать не мог. Но молитвам она скоро выучилась, потому что, как все добрые люди, мы молились по девять раз на дню.
Наш хозяин никогда особого порядка ни в чем не требовал, но веры придерживался, и притом очень строго. Все шло у нас точно так, как при его покойной матери было заведено. В первый раз молились мы богу, когда вставали, во второй — когда в костеле звонили к заутрене, в третий — перед едой, в четвертый — когда к обедне звали, в пятый — перед тем, как сесть за стол обедать, в шестой — при вечернем благовесте, в седьмой раз — перед ужином, в восьмой — когда из-за стола вставали, в девятый — перед сном. Эта последняя молитва была у нас и самая долгая, правду сказать — бесконечная. Прежде всего полагалось нам прочитать «Отче наш», чтобы господь нас от войны уберег, потом от голода и мора, от пожара, от грозы, от града, от лукавых мыслей, от дурных людей, на помин умерших, за тех, кто на войне, за урожай, за пчел и еще за многое, многое — всего и не упомнишь.
Однажды вечером, я только что стадо домой пригнал — завел коров в хлев и стою себе во дворе, бичом похлопываю, — вдруг сама хозяйка передо мной словно из-под земли выросла!
— Верно уж, ни один парень не умеет хлопать бичом, как ты хлопаешь. Мне почудилось, будто во дворе стреляют!
С этими словами она взяла у меня из руки бич и сама попыталась хлопнуть. Но у нее ничего из этого не вышло, куда ей! Так, как я, на самом деле никто у нас хлопнуть не умел. Я этому выучился, когда стадо пас.
Стою я недвижно, словно столб каменный, изо всех сил шапку к лицу притиснул, только бы хозяйку на видеть и чтобы ее безбожные глаза на меня не смотрели.
— Послушай, Бартоломей, а сколько тебе лет? — спрашивает.