Я молчу, только с ноги на ногу переминаюсь да жаром меня с головы до пят обдает.
— Ну, чего ты, дурачок эдакий, — смеется она, а сама не перестает бичом играть.
Кое-как удалось мне выдавить из себя, удивительно, как и расслышала, что в пятницу на страстной мне шестнадцать сравнялось.
— А мне уже восемнадцать, — отвечает. — И чего ты так смущаешься? Ведь мы с тобой могли бы братом и сестрой быть.
Отнял я шапку от лица, во весь рост выпрямился и впервые с тех пор, как она к нам пришла, в глаза ей поглядел. Святым Иосифом поклянусь, меня прямо в дрожь бросило. Таких глаз, как у нее, ни у кого на свете не было и никогда не будет. Они сияли из-под черных ресниц, словно ясное солнышко ранним утром; глядишь, и в глазах рябить начинает. Ей не нужно было много говорить — взгляд ее выражал больше, чем иные красноречивые слова.
— А что, не так разве? — опять меня спрашивает.
— Конечно, могли бы, — отвечаю ей уже без всякого страха, громко, радостно, будто не в первый раз с нею говорю, а с самого детства знаю. Но потом устыдился я своей смелости, сорвался мигом с места и побежал прочь что было духу.
Бежал я куда глаза глядят. Не помню, где очутился, помню только, что, когда я пришел домой, уже ночь наступила, было темно. Без меня отужинали, помолились и спать легли.
Я был очень рад, что ни с кем не повстречался, а с хозяйкой в особенности. Об ужине не жалел: есть мне совсем не хотелось, хоть с самого обеда у меня крошки во рту не было, да к тому же я и пробежался. Но спать не мог, всю ночь глаз не сомкнул.
До самого рассвета я у себя на сене проплакал, а плакал и с горя и с радости. Горько было мне думать, что я один как перст на этом свете и ни одна живая душа мне еще ласкового слова не сказала; но вместе с тем я радовался, что сегодня хозяйка сама заговорила со мной и даже сестрой моей себя называла, — ведь она такая богатая, а я из ее батраков, которым помыкают все, кому не лень!
Большая произошла во мне в ту ночь перемена: прежнее недоверие к ней, какая-то враждебность совершенно ушли из моего сердца, да и бояться я ее почти перестал. Горячая братская любовь загорелась во мне, теперь Франтина могла смело на меня полагаться. Не страшило меня даже то, что не знает она как будто ничего ни о самом Христе, ни о его пресвятой матери, и я говорил себе, что ведь Спаситель наш не только не пренебрегал никем, но даже всякому, кто честно жил и любил ближнего своего, царствие небесное обещал — все равно, был ли это человек иной веры, или безбожник, и он даже самого большого грешника не отталкивал от себя, если тот искренне раскаивался. Открылось мне, что по своим добрым чувствам хозяйка наша и есть истинная христианка, да, именно она, а не какая-нибудь из наших деревенских женщин. Ведь даже те из них, которые своей набожностью гордились, никогда не стали бы так сердечно говорить со мной и так ласково на меня глядеть. Большой грех совершил бы я, если бы продолжал избегать ее, считал бы ее дьяволицей и закрывал бы глаза на то, что богатство своего духа она свыше получила, а это ее преимущество перед другими людьми с каждым днем становилось все очевиднее.
Всем казалось, что наша хозяйка совсем ничего не делает. Домашние без конца судачили: не знает она крестьянской работы. И впрямь, не стирала она и пищу не готовила, огородом тоже не занималась, а в первое время и вовсе ни к чему рук не прикладывала. Только присматривалась да прислушивалась. Внимательно оглядела дом, все надворные постройки, в поле побывала, словно хотелось ей все узнать и всему научиться, чтобы впоследствии делать именно то, что более всего нужно. И ей это удалось! Мы и оглянуться не успели, а жизнь наша на поправку пошла, что ни день лучше становилась. Хозяйка, как говорится, рук из-под фартука не вынет, скажет слово, и то тихо, а горы сворачивала. Обдумает прежде хорошенько, прикажет сделать; глазом не успеешь моргнуть, а все уже в порядке.
У хозяина такой счастливый вид был, словно он теперь на седьмом небе очутился, хоть надо сказать, что здоровье его еще хуже стало. Жена обращалась с ним, как ласковая мать со своим ребенком. Не пройдет мимо без того, чтобы по голове не погладить, непременно спросит, не надобно ли ему чего, шуткой развеселит, добрым словом душу согреет. А к нам ко всем она относилась, как к своим друзьям наилучшим.
Страсть хотелось мне тогда знать: неужто не замечает она, с какой неприязнью ее у нас встретили и до сих пор терпеть не могут? Может быть, она просто в руках себя держит? Но сколько я ни старался, выведать у нее ничего не мог.
Другой раз испортят батраки что-нибудь ей назло, но она ведет себя так, будто верит, что это нечаянно случилось, да еще и утешает виновника: пустяки, мол, я не сержусь. «Известно мне, — скажет, — что наши работники всегда берегут хозяйское добро». Может быть, она нарочно так говорила, но лучше проучить их не могла. Тем она их очень скоро смирила: ведь если хозяйку не рассердишь, то зачем зря голову ломать, придумывая всякие пакости?