— Эх вы, дети, — пожурит нас. — Если вам мои рассказы нравятся, почему же в доме не остаетесь?
Ну и, конечно, возвращаешься в горницу.
Прошло совсем немного времени, а уже никто не заикался о том, чтобы в трактир пойти, разве только в праздник или на масленицу: ведь лучше дома сидеть и слушать хозяйкины истории, чем неизвестно где шататься. И надо сказать, что самыми внимательными слушателями были именно те, кто еще недавно все ей поперек делал. Неудивительно, что люди опять о чарах заговорили и стали советовать батракам нашим не слушать ее — сглазит. Но никто и внимания не обращал на такие советы; бывало, ждешь не дождешься вечера. А днем повторяем между собой все, что слышали, и гадаем, что будет дальше с тем или другим героем. Когда же наши работали, в поле, встречались там со знакомыми и те спрашивали, как мы живем, то каждый прежде всего говорил: до чего ж наша хозяйка хорошо рассказывать умеет! Это вызывало у людей любопытство, и многие стали ходить к нам, чтобы тоже послушать. Рассказы ее всем нравились. Кто хоть один раз слышал их, начинал ходить каждый день, потому что дома было скучно. А зимой были у нас гости и бог весть откуда, даже в самую сильную метель, и если нельзя было пройти пешком — ехали на санях. Прославилась наша хозяйка повсюду в горах, все ее полюбили. Только женщины относились к ней с недоверием, и если хвалили ее, так из вежливости и лишь при мужчинах. А между собой продолжали величать ее, как и бабка ваша, колдуньей, и твердо стояли на своем.
Радовался хозяин, что жена его такой знаменитой стала! Он только руки потирал от удовольствия, когда полная горница народу набивалась. Не повернешься, бывало: на печи полно женщин и детей, на лавках, где мужики сидели, тоже не протиснуться. Было у нее, наверно, больше слушателей, чем у священника на проповеди; только не говорили мы бедняге об этом, огорчать не хотели…
И все-таки хозяин наш на глазах таял; видели мы — скоро его не станет. Иной раз казалось, только радость за жену и любовь к ней его еще на этом свете держат и сил ему прибавляют, а не то давно бы уже его здесь не было. К книге своей учетной он даже и не притрагивался; теперь хозяйка все записи вела, с людьми говорила и обо всем заботилась. Если кому что понадобится — к ней обращался, она и в конторе могла веское слово сказать. А муж был теперь ее тенью. Он просто глаз от нее отвести не мог; бывало, смотрит по многу часов не отрываясь. Стоит ей выйти — и он из горницы, по лестнице на чердак вскарабкается, да так и прильнет к дымничку. Шагу прочь не сделает, пока не увидит, что она домой возвращается.
Неудивительно, что мог он целые полдня так простоять или что мужики в костеле на других женщин не глядели, когда она приходила. Ведь я всякий день ее видел, но случалось — подойдет ко мне неожиданно, так и вздрогну. Поражала меня ее красота. И сколько бы ни глядел я на нее, все казалось, что в первый раз вижу. Ростом хозяйка наша высокая была, статная, что липка молодая, руки белые, мягкие, как у священника, зубы блестят, шея гладкая, на щеках словно кто розы насадил, а волосы черный шелк напоминали. Такие густые были, что приходилось ей сшивать их иглой и нитками. Шпилек у нас тогда еще не знали. Женщины вплетали в косы тесьму, укладывали вокруг головы и туго завязывали. Но ее волосы тесьмой было не удержать, все равно бы косы рассыпались.
Много выигрывала ее красота и по той причине, что она чисто и красиво одевалась. Это хозяину очень нравилось. То и дело он напоминал ей, чтобы не жалела на себя денег, — сама ты, мол, большего стоишь. И не раз говаривал — мол, будь он поздоровее, так сел бы в бричку и купил для нее в Праге все, что есть в магазинах.
Наша хозяйка корсажи носила только розовые и шнуровала их на груди золотой тесьмой. Юбка на ней всегда была белая, из лучшей материи, также золотой тесьмой понизу обшитая. Платок весь в золотых кружевах, а головная повязка, даже та, которую она по будним дням надевала, была усажена крупными гранатами и расшита золотым галуном, а на праздничной повязке самоцветы горели. Зимой ходила она в шубке из тончайшего зеленого сукна с широкими рукавами. И никуда, бывало, не выйдет без букетика базилика. Пристроит у корсажа — иной раз даже впереди себя ничего не видит, такой букет большой. Ведь это Франтина завела у нас обычай выращивать душистые цветы на окне. И когда я вижу теперь базилик, сразу она как живая перед глазами станет, смеется и говорит со мной.