— Неужто господа эти от сотворения мира существуют? Не слыхал ли ты чего об этом? — спрашивала она, вся в слезах.
— Господа нам от бога даны, — утешаю ее; да еще и радуюсь, что мы тут одни, никто ее слов не слышит и не донесет.
— Не говори так! — гневно вскричала она, даже голос у нее зазвенел. — Брось сваливать на бога все пакости, которые люди творят. Ты еще скажешь, что и грабители от бога!
— Если бы и сказал, то не слишком бы ошибся, — кричу и я. — Разве не сказано в писании, что все вокруг нас богом создано, все существует благодаря ему, в нем одном основа всего? Без его ведома волос не упадет с головы человека, и все что ни делается, все только для блага нашего. И ежели господь татей ночных на нас насылает или еще какие беды, тем он только наше терпение и веру испытывает.
Притихла она. Долго ничего не говорила, но в конце концов все же промолвила словно бы нехотя:
— Вижу, в этом мы с тобою едва ли когда сойдемся, хоть во всем другом и понимаем друг друга. Не знала я, что эти слова где-то написаны и известны людям — меня-то всегда учили одного разума своего слушаться. А почему ты сам думать не хочешь? Принимаешь на веру, что от других услышал, и почитаешь за грех проверить, совпадают ли эти слова с тем, что своими глазами видишь.
Ужас меня охватил. Все до самого конца прояснилось: с язычницей, вот с кем мы под одним кровом живем, а я еще и дружен с ней. И хоть я всегда подозревал это, но сейчас мне опять стало не по себе.
— Признаюсь по чести, как другу моему, ведь я о боге и вере впервые у вас услышала, и конечно, пока не могу знать об этом, — продолжает она; я вижу, радостно ей, что нет между нами никаких тайн.
И все же я похолодел весь, когда она сказала, что и в самом деле у птицелова на Чигаднике выросла, но он не был ее отцом, и звала она его просто «дядя». А может быть, это и был ее отец, только признаваться не хотел, потому что всех людей ненавидел.
Заставила Франтина меня поклясться, что я никому ее тайну не выдам. Сама она ничего в том не видела, чтобы люди о ней всю правду знали, но хозяин ни за что не хотел говорить, откуда она и чья; у птицелова была дурная слава — язычником его называли, и любой бы сообразил, что и ее взрастил он в своей еретической вере. Ведь она даже не знала, крестили ее или нет!.. Пока она жила на Чигаднике, ей и в голову не приходило об этом спрашивать, и не от кого было узнать, что самое первое и самое важное для всякого человека — это от первородного греха избавиться.
Когда я ей подал руку в знак того, что буду молчать, мне показалось, что я к железу раскаленному прикоснулся — всего меня жаром охватило, словно самим адом дохнуло. Чтобы немного успокоиться, я стал думать о том, как Христос с самаритянкой говорил, как он с Марией Магдалиной обошелся, и тогда я почувствовал большое облегчение. Незачем было мне бежать от нее куда-то — теперь можно было спокойно слушать дальше.
— Называл, значит, себя дядя птицеловом, — говорила она, — и все так его звали, но почему, право, не знаю. Никогда не видела я, чтобы он хоть одну птичку поймал, в клетку ее посадил и понес на продажу. Занимался он с ними по целым дням, это правда, но ведь только для своего удовольствия. А кормились мы от двух наших коз. Молоко, сыр, летом ягоды и грибы — вот и вся наша пища была. Хлеба или чего другого по целому году не видели. Одежду носили из оленьих шкур невыделанных. Дядя мой, бывало, все о чем-то думает, никогда не улыбнется, а чтобы пошутить, того и вовсе не было. Зато и злого слова я от него не слыхала. Умный был он человек, многое знал, только вот меня мало чему учил. Говорил обычно: «Что я могу тебе сказать? Есть у тебя глаза — смотри, хороший слух имеешь — слушай, есть разум — думай, и сама до всего дойдешь, что тебе знать положено. Не надейся на чужую мудрость и ничему не верь на слово, пока сама не убедишься». Вот ты, к примеру, говоришь, что бог создал весь мир, ну, а дядя либо не знал этого, либо не верил; по крайней мере из его слов можно было понять, что наш мир еще не вполне хорош и даже сейчас меняется. Он объяснял, как происходит борьба между жизнью и смертью, в которой всегда побеждает жизнь, и в этом вечном движении возникает и развивается новое. Он говорил, что весь мир вокруг нас — это одна живая природа. Не раз, бывало, скажет: «Та самая сила, которая заключена в тебе и благодаря которой ты растешь, двигаешься и думаешь, присутствует во всем, все ей подчиняется. Поэтому незачем одним людям возвышать себя над другими, ибо никто не имеет права быть господином над себе подобным. А ты только часть всей природы и находишься в единстве с ней — ведь все сущее — это одно неразрывное целое. Природа — вот тот бог, благодаря которому мы все существуем и который есть не что иное, как сама жизнь. Жизнь не терпит иных богов, кроме себя самой.