Счастливые минуты, до самой смерти их не забуду! Дружок мой — и сейчас не назову его имени: ведь мы говорили друг другу «ты», и этого было достаточно, мы играли одни, не звали других детей, — говорил, как любят его родители, как сами они друг друга любят и как другие люди любят их. Рассказывал, как живут люди у них в деревне, какие у них обычаи, что они делают на пасху и что на Новый год, как колядуют, и я от него многим песенкам и стихам научилась. Крепко полюбил он меня и дал обещание, как только вырастет и сам будет себе хозяином, он придет ко мне в пещеру, и мы будем жить тут в радости и счастье до самой смерти. А мне хотелось другого: чтобы он пришел за мной и взял меня к себе, в тот дом, где жили его родители. Я так скучала по людям, ведь он научил меня любить их, ощущать их отсутствие, и одиночество мое тяготило меня теперь все больше.
Однажды утром ожидаю я своего дружка на том самом месте, где мы всегда встречались, а его все нет и нет. Напрасно ждала я и в следующие дни: больше он не пришел. Одна-одинешенька была я теперь в пещере. Искала его, звала, плакала, чего только не передумала за это время… Но сколько ни ломала себе голову, так и не могла придумать, почему он не приходит. Узнала я, что значит любить, — ведь он стал для меня всем. Наконец, когда уже нельзя было больше выносить неизвестности, я спросила у дяди, что случается с человеком, если он уходит и не возвращается, хоть его все время кличут. «Это значит, что он умер», — отвечал он равнодушно. Тут я сама чуть с горя не умерла. Да, конечно, друг мой умер, как же это мне сразу в голову не пришло? Будь он жив, разве допустил бы, чтобы я так долго тосковала? Нет, ничего не знает он о моей тоске, спит себе в могилке там, в долине… Сколько я слез по нему пролила! Можно было бы ими десять раз наш родничок наполнить. Как хорошо украсили мы с ним все здесь, а теперь что ни день я его в одиночестве оплакиваю!