— Негоже так думать, и негоже говорить так, хозяйка! — возмутился я. — И не только потому, что вы обещали своему мужу той веры держаться, какой он держится, но и потому, что вам нужно душу свою спасти, — ведь вы ее на вечные муки обрекаете!
— Если ты собрался мне вечными муками грозить, лучше уж замолчи! — осадила она меня. — Да, это правда, обещала я, что никого обижать не буду, не придется людям смеяться над нами и презирать нас, но что хотите со мной делайте, только в ад я никогда не поверю. Хоть с целой сотней мудрецов поспорю — нет никакого ада и никогда не было. Как можешь ты, глупый, говорить, что бог — это воплощенная любовь и справедливость, а сам же и сказал, что он низвергает в такое ужасное место тех детей своих, которых он почему-нибудь не возлюбил? Я всего только простая женщина, ни умом, ни добротой особой не похвалюсь. Если бы кто-нибудь меня избил тяжко или на жизнь мою покушался, то даже в ярости не назначила бы я столь жестокого наказания, не обрекла бы человека на вечные муки. Почему же всевышний при всей его доброте и мудрости на это способен? Нет, ни за что я с тобой не соглашусь, буду по-своему думать и отвечу тебе теми же словами, какие, бывало, дядя говорил: сам человек и есть тот страшный дьявол, в которого он верит, а злоба человеческая — это тот ад, который он выдумал… Нет, не знаю я иной правды, кроме той, что жизнь прекрасна, что нашу милую землю и людей любить надо и жить надо так, чтобы и нас любили. Всех, кто так живет, я считаю хорошими людьми, пускай они себе что угодно мыслят о земле, и о небе. Все равно это одни мечты пустые.
Вся она так и горела, и я решил лучше ее в покое оставить, иначе она еще и не до того договорится. Да и к чему спорить с язычницей! Жалел я теперь, что дело такой оборот приняло, а будь я умнее, веди себя осторожнее, и она не была бы такой безжалостной. Ясно понимал я теперь, как много потребуется терпения, чтобы сдержать слово, которое я сам себе дал. Ибо в молодой горячности своей я минуты не сомневался, что сумею пробудить ее для веры, раз сама она уже пробудилась для любви к ближнему, для милосердия к страждущим; я не терял надежды, что дождусь того дня, когда она согласится принять крещение, которое намеревался свершить сам в Густых кустах, втайне от всех.
С того часа я старался не упустить ни одного подходящего случая и по мере своих сил знакомил ее с основами христианского вероучения; не моя вина, что не могла она так быстро, как мне хотелось, вступить на ту стезю, по которой шли святые угодники. Тем не менее я не терял надежды: ведь сама она говорила, что трудно отвыкать от того, к чему с детства приучен. Не было у нее потребности в вере, слишком долго обходилась она без нее, смело полагаясь во всем на свой разум. Говоришь ей, бывало, такие истины, которые у нас даже малым детям известны, а у нее обо всем свои собственные понятия имеются, спорить начинает. По правде говоря, иной раз ну просто совсем с толку собьет, и думаешь: может, права она, а вовсе не тот пророк, слова которого я только что истолковывал. Рассказывал я ей как-то о сотворении мира, она меня перебила:
— Слушай, Бартоломей, ведь ты ошибаешься. Не так все было, как ты думаешь. Сейчас я тебе расскажу.
Она живо поднялась с травы, на которой мы сидели, стала лицом к солнцу, подняла руки к небу и принялась говорить, откуда мы все взялись, зачем живем на земле и куда потом денемся, что такое жизнь и что такое смерть.
Она рисовала жизнь, какой она могла бы быть; получался настоящий земной рай, потому что все люди были добры, как ангелы. А смерть, из ее слов выходило, не что иное, как сладкий сон в лоне матери-земли, и это бессознательное состояние человека столь же радостно и блаженно, как предшествующее ему состояние сознательное. Она так говорила о смерти, что умереть хотелось! Ветер гудел над ней, подобно трубе архангельской, большими белыми клубами поднимался над скалами туман, чтобы пасть ей на плечи и окутать ее королевской мантией из чистого серебра, журчание многочисленных ключей сливалось в гимн, цветы источали миро и ладан, каждая былинка трепетала под ее ногой и каждая капля росы звенела, — казалось, сама природа провозглашает: «Аминь! Аминь! Аминь! Все, что ты говоришь, есть правда святая!» И я, слабый человек, подпал под ее власть, как и все, что только окружало ее, и видел в ней владычицу всей земли, ее королеву, ее пророчицу. Все, что она провозглашала, было прекрасно и достойно того, чтобы люди знали эти слова и верили в них, и я готов был внести их в святое писание, на радость и утешение всему человечеству.