Когда я все же опамятовался, то никак не мог себе простить, что на меня эдакое затмение нашло, и долго отмаливал свой грех с четками в руках. Но кое в чем это мне на пользу пошло — я понял, как прилипчива ересь, и, значит, должен я быть гораздо снисходительней к людям в вопросах веры, а к ней в особенности.
Наконец стали мы жить так хорошо, что лучше и не придумаешь. Все в доме как по часам шло. Хозяйка могла нам теперь ничего не приказывать, ни о чем не заботиться — каждый знал свое дело и работал не только без понуждения, но с большой охотой. Ей бы радоваться, что каждый на своем месте и удалось сделать все, как было задумано. Куда ни глянь — всякая вещь хвалу ей воздает, люди тоже о ней с похвалой отзываются. Однако заметил я: какой-то другой она стала. Кто не знал ее так близко, тому казалось, будто она все та же, но меня ей было не провести. Да, она уже не та, что прежде была: куда делись ее живость, веселость, разговорчивость?
По старой памяти она еще ходила в Густые кусты и беседовала со мной, да только не успеет прийти — сразу же домой собирается; беспокойно ей, словно там ее какая-нибудь важная работа ожидает. Но и дома она места себе не находила — бегает, бывало, из горницы в сад, из сада во двор, со двора в поле, часто без всякой надобности. Кончились наши с ней задушевные беседы, слушала она меня невнимательно, отвечала рассеянно.
Казалось, ничто ее теперь не занимает, говоря с людьми, она думает о чем-то постороннем. С одним только хозяином оставалась она прежней, сердечной была, внимательной, ему с ней как у Христа за пазухой жилось, мало кому так хорошо подле своей жены бывает.
Перемена эта в ней мне очень не правилась — от дум, бывало, просто голова пухнет. Странные мысли на ум приходили, и если прежде я только о чем-то догадывался, то теперь у меня появилась уверенность. Думалось мне, что я на верном пути, и, видя, как она чахнет, я не в силах был таить это в себе. Надо было дать ей понять, что и мне кое-что известно. А может, она сама только того и ждала? Ведь она меня не раз своим лучшим другом называла, говорила даже, что заменил я ей умершего товарища, о детстве своем рассказала, — одним словом, я знал о ней то, чего никто другой не знал, и, может быть… — сердце радостно билось у меня в груди при одной этой мысли, — может быть, стало тяжко ей наконец от ее неверия и она искренне жаждет принести покаяние. Стыдится, верно, заговорить первая об этом, ведь еще недавно она с таким упорством свою ересь отстаивала.
— Что с вами, хозяйка? — спросил я ее как-то напрямик, когда она сидела рядом со мной и грустно вдаль глядела.
Слова мои ее словно пробудили от сна. Она быстро взглянула на меня, однако не расслышала вопроса, и мне пришлось повторить его.
— А что мне сделается? — отвечала.
— Болеете, никак?
— Еще чего не хватало!
— А я думал, не больны ли? Бледная вы очень.
Хотела она, видно, меня одернуть, да не смогла. Трудно было ей меня обманывать, она даже лицо руками закрыла.
— Телом вы, может, и здоровы, а не грызет ли вас тоска душевная? — не отступаю. — Верно, узнали от хозяина, что господа опять что-нибудь плохое затевают, и наперед сокрушаетесь?
— Нет, ничего такого мне не известно, — отвечает. А голос безжизненный, глаза полузакрыты.
— Так, может, кто из ваших былых недоброжелателей вас обижает, все назло вам делает, а вы не хотите, чтоб люди знали? Только пусть негодяй не думает, что проделки ему с рук сойдут, рано или поздно я до него доберусь!
Напугалась она, стала меня успокаивать.
— Уверяю тебя, Бартоломей, никто мне ничего плохого не делает, и все у меня в порядке, зря ты беспокоишься.
— Как же не беспокоиться, когда вы так переменились?
— Как? В чем? Ты говоришь, переменилась? Неужто по мне и вправду что-то видно? А кто-нибудь еще это заметил? Может быть, хозяин тебе на меня жаловался?
— Не тревожьтесь, — стал я ее успокаивать. — Она умолкла, и я опять мог слово сказать. — Никто, кроме меня, ничего не замечает, никто ничего не говорит. Не будь у меня привычки все время на вас глядеть, и я бы ничего не заметил. Не знаю, чем за вашу доброту отплатить, вот и стараюсь убрать с вашего пути все, что мешает вам или не нравится, — оттого-то и заметил я в вас перемену.
Слова мои ее растрогали.