Но Франтина не заставила себя ждать с ответом.
— Мало же вы меня знаете, если думаете, что я этого испугаюсь! — заявила она. — Не ваша забота, как я буду с господами дела вести. Как-нибудь да извернусь, а вас это и не коснется. Конечно, вы знаете, я не скупердяйка, а не трусиха и подавно. Скажу по правде, дело это мне по душе, ведь уже и сейчас, пока мы тут с вами говорим, мне вроде легче стало. Может быть, я скорее свое горе забуду, если стану о чем-нибудь другом думать, и тем более о таком серьезном деле. Ох, и посмеялся бы покойник, если бы только знал, кто теперь старостой будет!
Хозяйка засмеялась, хоть глаза у нее еще были мокрые, и мы все, сколько нас в горнице было, тоже засмеялись, а у многих и слезы на глазах выступили. Радостно было нам, что решилась она забыть свою печаль и опять станет такой же разговорчивой и веселой, как прежде была.
Велела она служанкам приготовить хороший обед, а меня послала в подвал за пивом. Не отпустила она послов, прежде чем не угостила их; и сама выпила с ними за то, чтобы жить всем в полном согласии. А когда прощалась, то каждому в отдельности руку подала и повторила, что твердо будет стоять за них перед господами, и пусть лучше сама потерпит ущерб, чем они. И еще она просила, чтобы немедля ей указывали, если она что не так сделает. Пообещать заставила, — мол, если найдется у них человек более подходящий, то они сразу скажут ей об этом, и она уступит ему свое место.
Хозяйка с головой ушла в свои новые заботы; она и прежде многое исполняла за мужа, а теперь взялась за дело с таким жаром, что ни днем, ни ночью не знала покоя, только о делах и думала. Никаких трудов не жалела, на любые жертвы шла. Вот теперь и узнали люди, какая она отважная, и опять все удивлялись ей. Она такие дела делала, о которых прежде не посмела бы мужу сказать, чтобы он по слабости характера не испугался и не запретил ей этого. Теперь же она ничего не боялась, шла к цели прямо. И, думаю, ни один староста не давал такой отпор господам, как она, а если были старосты решительнее других, то все равно не ловчее ее. С господами она в споры не вступала, однако умела заставить их считаться с нею, как сделала это когда-то со строптивцами у нас в доме. И стали говорить у нас те, кто святое писание знал, что напоминает она царицу Савскую — прославленную подругу мудрого царя Соломона, и не раз приходилось мне слышать от людей то же, что сказал я ей когда-то в Густых кустах: пропадает, мол, она здесь. Родиться бы ей во дворце королевском, как Мария-Терезия, с успехом правила бы она целыми народами!
Все же чиновники наши сообразили, что она над ними верх берет. Придумали повод и придрались к ней, чтобы получить с нее самой те деньги, от уплаты которых по ее просьбе крестьян освободили. Не раз платилась она за свою доброту и возмещала им убытки. Захотят они, к примеру, от лишнего льна или зерна отделаться — заставляют ее покупать у них, а не хочет — грозят, что обложат крестьян новым налогом. Так вот, чтобы не допустить этого, она покупала у них за ту цену, какую они назначали, а потом старалась продать купленное без большого убытка, что при ее уме и осмотрительности почти всегда удавалось. Конечно, труда и хлопот это стоило, но ведь она обещала, что трудности ее не испугают. Высмеивала господ за их мстительность и не переставала защищать интересы простых людей.
Говорю я — такой женщины здесь больше не будет, пусть наши горы хоть тысячу лет стоят. До конца дней своих не перестану сожалеть о том, что не получила она другого воспитания, — ведь могла бы сиять добродетелями христианскими, была бы живым примером истинной католички! Но не удалось слышать мне, чтобы она сама когда-нибудь о том сожалела, а ведь у нее не было от меня никаких тайн. Она служила людям с радостью и об одном лишь сокрушалась, одно без конца повторяла: могу я вас только от господ защитить, да и то немного, а когда лесные люди вас обижают, и я оказываюсь бессильной.
А это мучило ее так же, как и в первые дни жизни у нас. И часто говорила она, что ночей не спит — все про это думает. Ведь случаи не только покраж, но и прямого разбоя все множились, и даже пастухи побаивались: оглянуться не успеешь, как нападут на стадо, отберут лучших коров, обвяжут им рога веревкой и угонят. Пыль столбом стоит, не поймешь, куда бежать. Стал и я ходить в Густые кусты с ружьем за спиной.
Знала хозяйка, что говорить в конторе о грабежах — дело напрасное, однако утерпеть не могла и при первом подходящем случае стала убеждать господ, чтобы они подумали, как беде помочь, и, может быть, попросили бы солдат прислать из Праги: ведь не все же время они сражаются, могли бы генералы хоть на один день отпустить сюда человек сто. Те для вида стали ее уверять, будто они тоже об этом помнят и делают все, что только можно, но про себя страшно злились на нее за настойчивость. Знала она, что это не останется без последствий: опять примутся они обирать ее. Так все и вышло. Раз она допекла их; они подали жалобу, якобы она их оскорбила, и тогда начались разговоры о том, чтобы лишить ее права быть старостой. Конечно, дело это было прекращено, как только она согласилась купить лес, который тогда валили. Бревна привезли к нам, сложили, перемерили — саженных клеток было столько, что можно было идти от нашего двора по дороге целую четверть часа, а конца им все не было видно. Дорого обошлась ей эта покупка, но она даже не поморщилась, только сказала с глубоким вздохом, когда мы с ней пошли смотреть, что купили: