— Поверь, Бартоломей, не стала бы я жалеть, что пришлось такую кучу серебра за этот ненужный лес выложить, — я еще и не то готова сделать, только бы нашим хоть один год легче жилось и меньше у них забот стало, — да ведь не оставят их в покое, все равно будут щипать со всех сторон. Жаль, конечно, но при нашей жизни господа к лучшему не изменятся и куколь лесная тоже не будет выполота. Не знаю, чего бы я только не отдала, лишь бы светлых времен дождаться и видеть вокруг одни довольные, счастливые лица!
Дивились люди, что наша хозяйка столь тяжкое бремя на себя взвалила и согласилась быть старостой именно теперь, когда она свободна и ни от кого не зависит. Странным казалось, что не ищет она никаких развлечений, не бывает в корчме на танцах, на гулянье ее тоже не заманишь. Не знали они, как судить-рядить об этом — доброжелательно или с насмешкой. Не верилось людям, что может она так долго горевать по болезненному, ослабевшему духом человеку, который был скорее ее питомцем, чем мужем, причем горевать так сильно, что после его смерти ей весь свет немилым станет. И сошлись они между собой на том, что, верно, уж высмотрела она себе потихоньку кого-нибудь, да только не решается с ним на люди выйти.
Сплетни эти меня просто из терпения выводили. Знал я: кто болтает, в душе сам ничему этому не верит. Ведь наша хозяйка никуда из своей усадьбы не отлучалась, а если кто и ходил к нам в дом, ходил открыто, а не тайком, что могли подтвердить все домашние, Теперь я, разумеется, не стал бы из-за таких пустяков горячиться; известно, люди вдруг не переменятся, надо им о чем-то говорить. Без того, чтобы не перемыть друг другу косточек, они спокойно уснуть не могут. Знай чешут языки, перескакивают с одного на другое — когда болтовня идет, то и мельница лучше мелет, а то бы без дела стояла! Теперь-то я хорошо знаю жизнь, людей понял и не стал бы удивляться, зачем искать тайную причину поведения моей хозяйки. Ведь и вправду странно: молодая вдова, женщина красивая, умная, богатая, к которой что ни неделя — всё новые женихи сватаются, сидит дома и куда охотнее занимается домашними и мирскими делами да толкует со стариками о том, какие права у господ, а какие у крестьян. По воскресеньям же после обеда одна-одинешенька сидит в саду, вместо того чтобы веселиться в кругу молодых красивых парней, привлекая к себе все взоры.
Если я сказал, что к нашей хозяйке каждую неделю новые женихи сватались, то я еще очень мало сказал. Ведь с той самой минуты, как стало известно, что Квапил помер, к нам наперебой со всех концов стали ездить сваты; брички у них были цветами разубраны, гривы у лошадей в косы заплетены. Сватались к ней богатые арендаторы, мельники, пивовары — всё богачи, вдовцы и холостые, молодые парни и люди в годах. Каждый, кто слышал о ней, приезжал познакомиться, а увидев ее, никто ни о чем больше не спрашивал и желал взять в жены только ее. Все как один клялись ей в любви и верности, обещая, что будут хорошими мужьями.
Хозяйка приветливо принимала их, угощала, как положено, а когда гости уезжали, давала всем один и тот же ответ. Дескать, пускай господа, которых она глубоко уважает за немалые их достоинства и благодарит за доверие к ней, не тратят понапрасну время и свое счастье ищут в другом месте. Она-де желает им всяческого добра, но о замужестве вовсе не помышляет.
Гордился я, что любой готов был хоть сейчас на нашей хозяйке жениться, а она ни за кого замуж не собирается! Не хотелось мне, конечно, чтобы она осталась одна свой век коротать, и я от души желал ей найти себе теперь подходящего человека: хватит, что в тот раз она решилась на брак из одной доброты. А достойного ее человека я не видел среди тех, кто возле нее увивался. Нет, совсем другим должен быть тот, кто будет вместе с ней в этой усадьбе хозяйствовать!