Кто бы теперь мог отважиться спросить пана Аполина, откуда он родом и кто его родители, если сам любопытствующий был одним из тех односельчан Бржезины, которые проявили по отношению к нему такую черную неблагодарность, или сыном кого-либо из них являлся? А мог ли он сам завести разговор об этом и поделиться грустными воспоминаниями с теми людьми, которые были причиной всех его несчастий? Ему, разумеется, так и врезался в память тот зимний вечер, когда с черного неба падал снег, а его вместе с изувеченными в пытках родителями гнали под улюлюканье господских ловчих мимо родного порога в лес, хищным зверям на съедение! Разве не слыхал он, как проклинали отчаявшиеся родители неблагодарных односельчан: ведь ни один из тех, за кого они так пострадали, не предложил им свой кров хотя бы на одну только ночь. Никто не подумал, как они дальше жить будут, и не собрали по-соседски хоть немного денег. Как могли они отвернуться от человека, который попал в беду, защищая их?
Спохватились они, конечно, да поздно. Поручили кому-то разузнать, где теперь Бржезина с семьей, хотели что-нибудь послать им. Но напрасно искали они их следы: во всей округе никто о них ничего не знал, один господь ведал, где они теперь и не погибли ли от голода и холода уже в первые дни своего изгнания. И на смертном ложе не оставляла многих мысль о нем; умирая, жалели они Бржезину, столько ради них претерпевшего.
Оттого и спал у многих с души тяжкий камень, когда его сын внезапно в наших местах объявился, и, похоже, был теперь он человек с достатком. Говорили люди: сами господа, верно, поостыв, послали кого-нибудь к его родителям и дали им денег, чтобы те могли поселиться в другом месте и встать на ноги. Не мог ведь пан Аполин с пустыми руками дело начать, и непохоже было, чтобы он долго бедствовал. Конечно, родители помогли ему; верно, на чужбине жилось им лучше, чем дома. Но я уже говорил, что никому не удавалось узнать от него, чем тогда дело кончилось, какое нашли они себе пристанище и кто протянул им руку помощи.
Можно было не сомневаться, что пану Аполину везет в торговле. С каждым годом он все больше набирал силу, стал в собственном экипаже разъезжать. Одевался он как первейший столичный щеголь: кафтан на нем бархатный, шляпа вся в перьях, в кармане — часы, что было тогда у нас вовсе неслыханным. По этой причине его и «графом» прозвали, да и правда — он всей статью своей среди других выделялся. Дружбы ни с кем он не водил и не вступал ни в какие разговоры, только по делу. Взглянет, бывало, на кого-нибудь, и такое пренебрежение сверкнет в его взгляде, будто он хочет сказать: «Эх, вы, герои! Нет, не заслуживаете вы моего уважения!» Кому понравится столь откровенное презрение? Друзей у него было мало, зато уж завистников не счесть. Но мне, скажу вам, в его поведении не одна только гордость виделась, но и горе не изжитое.
На редкость красив был пан Аполин; по крайней мере у нас никто не мог с ним равняться, а какой ум острый имел! Опасались люди с ним связываться — любого раздразнит, разозлит, а потом еще и насмехается.
Но умел он, конечно, обходиться с людьми и по-другому — иначе не достиг бы успеха в торговле за столь короткое время. Ведь тогда дрова большим спросом не пользовались, это теперь за них любые деньги отдать готовы. Беднота дров не покупала; разрешалось в господских лесах собирать валежник, который все равно гнил бы. У крестьян побогаче были свои леса, города тоже лесные угодья имели — поэтому дрова были недороги, Только пан Аполин, должно быть, знал, с какого конца за дело взяться, да и хороших покупателей имел, скорее всего — в немецкой земле, куда он постоянно ездил. Много значило и собственное его усердие. Был он не из тех, кто сваливает все хлопоты на помощников и сторожей, — днем и ночью в любое время можно было его в лесу повстречать. То он за порубкой следит, то проверяет, хорошо ли дрова в штабеля сложены. И не приходилось удивляться, что при таком внимании к делу можно хорошо зарабатывать, да еще и малую толику скопить, конечно, если не мотать деньги зря, а мотом он не был.