Прошлась она в глубокой задумчивости по меже — туда, обратно, а потом опять ко мне воротилась.
— И тебе тоже хочется, чтобы я замуж вышла? — тихим голосом спрашивает, а сама делает вид, будто помогает мне камни в мешок складывать; не хотелось ей, чтобы заметили, как мы с ней говорим.
— Да, если бы вы опять веселой стали, то я бога бы об этом молил…
Внезапно она распрямилась — так быстро, что мешок упал и камни рассыпались, взгляд ее был устремлен по направлению к Густым кустам. Какое-то необычное выражение было в ее взгляде; живо припомнился мне тот день, когда она в ужасе бежала от меня и долго потом не приходила.
— А что? Разве я все еще не такая, как прежде была? — спросила она с тревогой в голосе.
Не мог я решиться сказать ей, что она изменилась к лучшему, правда, еще не вполне.
— Заставляю я себя думать, что жизнь моя, как прежде, идет спокойно, однако твое молчание о другом свидетельствует, — вздохнула она и бессильно опустила руки. — Нет, не видать мне покоя… Даже и теперь, когда голова моя такими важными делами занята. Послушай, Бартоломей, — сказала она с какой-то робостью в голосе, — хочется мне кое о чем попросить тебя. Только не проговорись — иначе будут невесть что болтать… Так вот, постарайся, чтобы перестали искать мне женихов и вообще об этом больше не говорили. Придумай, как бы ловчее покончить с разговорами и о пане Аполине. Неприятно мне все это, не хочу я больше подобную болтовню слушать. Ведь до сих пор я слушала просто, чтобы никого не обидеть, но я уже по горло всем этим сыта. Ну, чего ты с таким недоверием на меня глядишь? Не думай, пожалуйста, я цену себе не набиваю, чтобы ухажеры с еще большим пылом за мной бегали, ведь я и вправду замуж не собираюсь, хоть бы король умирал от любви у моих ног!..
Обещал я хозяйке сделать все, как ей желательно; горд был, что мало в ней суетности и слово ее твердое. И все же как было не пожалеть, что будет она одиноко и печально увядать? Такая молодая, такая красивая! Все больше убеждался я, что скорбь о покойном муже только приглушила терзавшее ее мучительное беспокойство, но не пересилила его. Ведь и сейчас не знает она покоя — я видел это достаточно ясно по ее лицу и ее речам.
Отвернулась она от меня, опять чем-то взволнованная, и опять не сумел я досказать то, о чем говорить начал еще в тот раз, а именно, что и не может быть у нее ровного, веселого настроения — еще и теперь не верит она ни в воскресение из мертвых, ни в Страшный суд, ни в бессмертие души и не ищет себе утешения в мыслях возвышенных, в ценностях непреходящих, небесных.
Видел я еще более ясно, что можно какое-то время существовать без веры, но чем лучше начинает человек понимать жизнь, тем большую потребность испытывает в вере, и если не хочет пасть совсем, то волей-неволей должен к богу обратиться. Ведь и путник неопытный пренебрегает посохом поутру, когда он свеж и у него еще довольно сил на дальнюю дорогу, но чем дольше идет он, тем усерднее опирается на него, чтобы вернее противиться усталости и спокойно пройти весь путь.
Вот о чем думал я в тот воскресный день после обеда и только случая дожидался, чтобы снова начать разговор с хозяйкой. Она отпустила всех домашних на гулянье, одни мы остались дом караулить. Я стоял, опершись спиной о калитку при входе в сад. Это место я выбрал неспроста: так я мог уследить сразу за всем и одновременно закрыть проход во двор тому, кто вздумал бы лезть к нам. Предосторожность эта не была лишней: лесные люди часто пользовались тем, что никого нет на месте, совершали налеты даже днем. Теперь им и ночь была мала — они без всякого стыда день прихватывали. Еще только вчера за ужином хозяйка наша сокрушалась — как же не творить им своих бесчинств, если они в своей безнаказанности уверены? Ведь к грабежам теперь у нас не только с терпимостью относились, но начинали считать их делом позволительным, хоть и не вполне законным.
Хозяйка сидела в саду под черешней, в нескольких шагах от меня. Я никогда еще не видел ее в такой задумчивости, да и такой красивой тоже. Осыпался со старого дерева белый цвет, несколько лепестков свободно и ласково лежали на склоненной ее голове, на руках ее, которые она на коленях сцепила. Не был цвет черешни белее ее лица, рук ее нежнее. Наша хозяйка краше прежнего стала; все это замечали, только мне никогда это в глаза так не бросалось, как теперь, когда она сидела молча, без движения, глядя перед собой. Словно картина чудная! Не нарушали ее покой прикосновения лепестков, она их не снимала; думалось, еще немного — и всю ее как снегом засыплет, и так уже в черных волосах серебряных звездочек полно.