Чем резче осуждали люди противоестественное малодушие старостихи, тем с большим уважением относились они к Сильве. Ее мальчишеские выходки были почти забыты, все отзывались о ней с похвалой. Легко ли выходить столько больных, да еще не запустить при этом хозяйство! Ее ставили в пример не только служанкам, но и дочерям. Все сожалели, что, забывая о себе ради других, она подорвала здоровье; каждый, у кого находилось хоть немного свободного времени, шел навестить ее в маленьком домике Ировцовой; даже сам приходский священник побывал там. Он сказал Сильве, что очень ею доволен, пожелал и впредь столь же ревностно выполнять свой христианский долг.
Ировцова была невыразимо счастлива, что девушка, которой она обязана спасением сына и внуков, вознаграждена за свою самоотверженность, но Сильва принимала все доказательства благорасположения рассеянно и безразлично, иногда даже с едва сдерживаемым нетерпением. Впрочем, если кто и замечал перемену в ее поведении, то приписывал это исключительно болезни, а что Сильва больна, всякий видел уже по одним ее глазам; поэтому самой ей не приходилось ссылаться на болезнь, объясняя, почему она ушла из усадьбы. Во взгляде девушки появилось какое-то странное выражение. Необычный блеск черных глаз еще более оттенял бледность лица.
Состояние Сильвы не было следствием телесного недуга. Она бы давно уже справилась со слабостью, вызванной мучительным страхом за жизнь Антоша. Но силы ее подтачивали тоска и беспокойство. Перебравшись по желанию Антоша к его матери, она сначала словно бы ходила по небу; но затем, когда первое счастливое волнение улеглось, ее стало угнетать бездействие, на которое она была осуждена в самом важном для нее деле. Это бездействие оказывало на нее более губительное влияние, чем прежде бессонные ночи. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Сильва хваталась за любую работу, но в маленьком хозяйстве Ировцовой ей почти нечего было делать, а за прялкой она не забывалась, наоборот, воспоминания еще тесней обступали ее. Теперь у нее оказалось даже слишком много времени для размышлений, но именно размышления утомляли и раздражали ее: она не привыкла к ним. Сильва мысленно следовала за Антошем, рисовала в воображении, с кем он говорит, что предпринимает. Она имела самое смутное и подчас превратное представление обо всем, что выходило за пределы ее ограниченного личного опыта и мучила себя напрасными опасениями; восприняв слова Антоша буквально, она вообразила, будто он и на самом деле с кем-то борется, и горевала, что не может быть рядом с ним, не в силах помочь ему. Ждать сложа руки для нее было почти равносильно смерти. Она удивлялась, отчего Антош так долго не шлет гонца, и не могла уразуметь, к чему столько времени, чтобы всего-навсего узаконить их взаимную любовь. По ее понятиям, все было ясно как божий день. Что могло быть проще и естественней того, к чему они оба стремились?
Ировцова с изумлением и сочувствием подмечала, что Сильва вздрагивает теперь от любого шороха, целыми днями не находит себе места и каждый раз, когда кто-нибудь неожиданно входит в горенку, вскрикивает и бледнеет. Но, подобно всем, старушка считала это следствием длительного переутомления и всячески старалась хоть немного успокоить Сильву. Наступили весенние дни, природа бурно пробуждалась ото сна. Ировцова предлагала девушке взглянуть, как внизу, в долине, дружно зеленеют озимые, ежеминутно звала ее от прялки в сад — посмотреть на распускающиеся деревья или послушать пение жаворонков. Брала Сильву с собой, когда шла работать в поле, и часто посылала за баранчиками и фиалками, которые уже цвели на подветренном склоне Ештеда. Ировцова радовалась, что после печальной зимы в горах снова весело и ясно, что завеса тумана наконец прорвалась и клочья его нависают лишь над ручьями в скалистых ущельях. Пожалуй, никогда раньше она не была так довольна жизнью. Ведь опасения ее оказались напрасными, и небо словно заново подарило ей сына. Болезнь не испортила его лица — он остался таким же пригожим. И внуков не отнял у нее господь, она могла утешаться ими на старости лет. Вставая и ложась, благодарила она всевышнего за незаслуженную милость.