У Сильвы мороз пробежал по коже.
— Но еще печальней история приключилась в семье кузнеца. Сама я этого не помню, от матушки слышала. Видишь, там, внизу, посреди леса, над деревьями искры порой вспыхивают? Вылетают они из горна в кузнице. Там и случилось то, о чем я тебе расскажу. Но только больше уж ни слова об всех этих людских горестях. Не то я вовсе сна лишусь. Так вот, была у кузнеца красивая молодая жена. Сам-то он был злой и странный человек. Сердился, дурья голова, что он уже в летах, а жена его цветет, словно роза, и люди принимают их скорее за отца с дочерью, чем за супругов. Мстил ей как мог. По правде сказать, и не диво, что жена отыскала для любовных утех другого. Приглянулся ей молодой егерь. Говорят, любил он ее больше жизни своей, хотел все бросить и бежать с нею куда глаза глядят. Только прежде чем они успели скрыться, кузнец обо всем проведал и решил жену убить. Да вовремя спохватился, что, поди, и ему тогда не миновать смерти, и выдал изменницу на суд общины. Поступили с ней, как в ту пору поступали со всеми женщинами, уличенными в блуде. Натянули на нее мешок, остригли волосы, вымазали голову дегтем, облепили пухом и перьями и поставили во время воскресной обедни у дверей костела. Дали в руки старую скрипку да велели дергать струны и приветствовать каждого входящего в костел словами «с вами крестная сила, а я согрешила». Когда отомщенный муж собрался было после службы избавить жену от знаков позора и увести в кузню, то не сумел сдвинуть ее с места, точно за этот час она вросла в землю. Трое мужчин ничего не могли поделать, так и стояла несчастная у входа в костел, дергала струны да повторяла свое грустное покаяние. Не ела, не пила, не спала, пока на третью ночь не померла с голоду. Видать, разум у нее помутился.
— Слабая же была у нее голова, — резко перебила Сильва.
Но теперь она не трепетала от страха и сострадания, а гордо выпрямилась, словно бы собираясь показать Ировцовой, как должна была стоять у дверей костела жена кузнеца.
— Что ты говоришь, Сильва? Представь только, какой это позор! Сколько людей проходило мимо, и все смеялись лад ней, а муж стоял рядом и каждому рассказывал о ее грехе. Лишь бессердечная и безбожная женщина могла бы с гордостью снести такое поругание. Жена кузнеца была не какая-нибудь побродяжка, а дочь порядочных родителей. Она и сама была порядочной женщиной, пока не согрешила…
Сильва больше не перечила Ировцовой, только пожала плечами, будто старушка говорила и судила о вещах, для нее совершенно недоступных. А сама подумала: «Уж я бы им показала…»
— Что же сталось с тем егерем? — помолчав, спросила она.
— С егерем? — медленно и задумчиво повторила старая женщина.
— Ну да, с егерем… — нетерпеливо настаивала Сильва.
— Он кончил еще хуже. Говорят, это и есть старый Микуса. Возненавидел он с той поры бога и людей. Хотел застрелить кузнеца, да тот вовремя исчез. Микуса ушел в леса, и долгие годы не было о нем ни слуху ни духу. Потом, совсем одичавший, поселился он в лесной сторожке, где живет и по сей день. Стал настоящим врагом человеческого племени, помогает только дурным людям и склоняет их к дурному… Я тебе уже не раз говорила, что́ насоветовал он покойной графине! Это он виновен в гибели всего старого графского рода.
Сильва кивнула, что-де эта история ей знакома, и с непривычной для себя робостью оглянулась в сторону Ештеда: его вершина касалась звезд, и у подножия некто, доведенный грехом до несчастья, а несчастьем — до преступлений, ковал вечную месть всякому, кто носит имя человека, стремясь сбить с пути истинного тех, кого приманивали к нему его колдовские занятия. Во всех людях видел он убийц той единственной женщины, которую так сильно любил и рядом с которой, возможно, стал бы добропорядочным человеком и приносил бы окружающим пользу.