— Только не старайтесь настаивать на своем, как это вы любите делать. На сей раз это вам дорого бы обошлось. Поразмыслите хорошенько! Вам не нужно идти к Антошу первой, я уже послал за ним в город его мать. Бедняжка… Когда я сообщил ей, что́ Антош задумал, она прямо остолбенела, а потом сразу же бросилась к нему. И все твердила, что здесь какая-то ошибка; но ошибки нет. Ировцова всегда имела власть над сыном. При всей ее старости и бедности, редко какой сын так почитает свою мать. Она его наверняка отговорит, смягчит его сердце, а там уж вы с ним поладите. Я сам вас к нему провожу…
— О да, я с ним полажу, но только без вашей помощи! — засмеялась старостиха, и зловещая молния сверкнула в ее глазах. Эта молния осветила горницу ярче, чем тлеющие на полу угли, по которым она, уходя, ступала, точно по песку. Испуганному трактирщику в ту минуту почудилось, будто огонь не может ее коснуться, будто в ней внезапно пробудилось какое-то волшебное могущество. Его вдруг объял суеверный страх. В обещании этой неистовой женщины поладить с мужем он расслышал дьявольскую усмешку. Трактирщик вскочил и, не спрашивая, где и когда собирается она говорить с мужем, бросился от нее прочь, словно от злого духа. Одним прыжком — прежде чем старостиха скрылась за дверью соседней комнаты — он уже был в сенях и в странном смятении бегом припустил к трактиру.
Он несся так быстро, что у самого своего дома с размаху на кого-то наткнулся и отпрянул, увидев перед собой женскую фигуру. На голове у женщины был белый платок, из-под которого на него глядели два темных искрометных глаза.
— Кто это? — испуганно вскрикнул трактирщик, точно находился где-то в лесной глуши, а не на пороге собственного дома, откуда слышались голоса вечерних посетителей. Только что в облике старостихи — как ему казалось — он видел самого сатану, теперь же ему почудилось, будто перед ним смерть. Никогда прежде не переживал он такого ужаса.
Но из-под белого платка послышался смех.
— Коли вы меня не дурачите, то для старосты память у вас слабовата. Неужто забыли Сильву? Чего вы на меня кричите, будто на вора, что тайком лезет в ваш дом?
— А, это ты, девонька! Черт побери этот твой белый платок, ведь ты в нем сущий призрак! — Трактирщик в сердцах сплюнул. — С какими вестями? Почему Ировцова сама не пришла ко мне сказать, чем дело кончилось? Как это мы с ней разминулись? Нынче я не меньше десятка раз выходил ей навстречу.
— О каком деле вы говорите? Куда пошла Ировцова? — взволнованно стала расспрашивать Сильва, еще ближе подступая к трактирщику. — Я не видала ее с тех пор, как вы утром за ней послали. Ждала к обеду — все нет да нет. Я и решила, что она отобедать у вас осталась. Пришла проводить ее домой, чтобы в потемках где не оступилась, — знаете сами, какая тут дорога. А вы вдруг говорите, что ее здесь нет. Где же она?
— Где ей быть… Ясно, в городе. Я послал ее к Антошу. От тебя можно не скрывать, ты у них все равно как дочь, но больше никому ни слова. Не хочу, чтобы люди об этом раньше времени судачили. Может, еще удастся все замять… Так вот, Антош возмутился последней выходкой жены и требует развода. Хоть господа тому и не удивляются, но намерениям его не сочувствуют — уж больно много разговоров пойдет. И желают они, чтобы супруги опять договорились по-хорошему. Да только, сдается мне, Антош — ни в какую, не то Ировцова давно бы воротилась. Я послал ее к сыну… Лучшего посредника в этом деле не сыщешь. Вызвал к себе — дескать, разболелся палец. Незачем людям знать, о чем мы тут шепчемся и какая заварилась каша.
Сильва думала, что грудь ее разорвется под напором чувств, нахлынувших могучей, радостной волной. Наконец-то настала пора открытой схватки!
— Если Антош не уступит, — продолжал трактирщик, — со старостихой не будет сладу. Когда я рассказал ей об этом, она накинулась на меня, словно сатана. Опять обвиняет Антоша во всех смертных грехах. Мол, не иначе какая-нибудь из его полюбовниц желает завладеть им. Коли дойдет до суда, грязи не оберешься. И сейчас еще руки-ноги у меня трясутся, до того довела проклятая баба, ей-богу! Ну, думаю, прямо ведьма. Защищаться будет зубами и когтями! Если повстречаешь Ировцову прежде меня, передай, что я тебе говорил, и еще раз попроси от моего имени, пусть не пожалеет сил на их примирение, не то жди грозы в десять раз сильнее всех тех, что на Якубов день спускаются к нам с Ештеда.
— Передам все, как вы велели. Пойду встречу ее, — ответила Сильва, с трудом сдерживая радость, и, подобно тени, растворилась в сумерках весенней ночи, неся в неукротимом сердце весну буйных надежд.