Безмерное отчаяние отравляло душу старой женщины. Ировцова издали узнала дом, рядом с которым находились конюшни местных лошадников. Антош обычно останавливался здесь, когда собирался подольше задержаться в городе. Она чуть не повернула назад, чуть не решила махнуть на сына рукой — будь что будет, — чуть не отреклась от него в глубине души и перед всем светом, столь безгранично оскорбленной чувствовала она себя, столь униженной его греховными помыслами о девушке, которая казалась ей в эту минуту недостойной доброго слова, последней из последних. И думалось ей, что она никогда больше не сможет простить сына, даже если удастся отговорить его от пагубного намерения. Ее вера в Антоша была подорвана навсегда. Для того ли она растила сына, чтобы на старости лет ее ждал такой позор?!
Она застала Антоша на дворе; он любовно разглядывал земледельческий инвентарь, добротно сработанный и покрытый зеленой краской. Старуха почувствовала, как остро кольнуло в груди.
— Для нового хозяйства? — спросила она так резко, что он обернулся, будто по сердцу его полоснули ножом. А когда он взглянул в лицо матери, нож второй раз вонзился в грудь. Ничем не напоминала она в этот миг его добрую матушку.
Антош молча отворил перед нею дверь занимаемой им комнаты в первом этаже. Он понял, что для него настала самая трудная минута. До этого он и сам собирался под каким-нибудь предлогом пригласить мать к себе, объяснить ей все и постепенно убедить ее в своей правоте. Ведь удалось же ему однажды заручиться ее поддержкой, не отказалась же она одобрить его тайный разрыв со старостихой. Теперь он надеялся добиться согласия матери и на открытый разрыв с женой. Вступая на новую жизненную стезю, он, разумеется, сознавал, как нелегко ему будет привлечь мать на свою сторону, и был готов к упорному сопротивлению, слезам, уговорам, но никогда не допускал мысли, что она может не признать его доводов, полагался на ее великую любовь к себе, на ее живой, беспристрастный ум. Не напрасно же называли ее чудачкой за то, что она не подчинялась никаким предрассудкам и всегда руководствовалась лишь велением собственной совести. Но в эту минуту он не увидел в ее глазах любви, а в голосе не ощутил желания спокойно, сочувственно и с пониманием выслушать его. Антоша не удивило, что для нее уже не тайна его прошение о разводе. Поразительно было другое: мать намекала и на его тайный сговор с Сильвой. Неужели девушка сама обмолвилась об этом, не в силах сдержать свое нетерпение? Он не мог предположить, что инстинкт материнского сердца раскрыл Ировцовой и его любовь к Сильве и его дальнейшие намерения.
Антош подал матери стул, сам же остался стоять перед ней, как преступник перед судом. Он догадывался, что мать его осуждает, что она, даже не выслушав его, уже вынесла свой приговор. Мучительное чувство овладело им. Он не раз рисовал в своем воображении эту минуту, однако совсем иначе. Этот разговор, которого он давно ждал, представлялся ему волнующим, но не грозным, исполненным значения, решающим, но не таким мучительным.
— Вы пришли из-за старостихи? — прервал он наконец молчание, не дождавшись от матери вопроса. Только глаза ее говорили с сыном, говорили чуждым ему языком, который он отказывался понимать.
— Зачем спрашиваешь? Ведь ты это знаешь с первой минуты, как увидал меня, — горько ответила Ировцова.
— Тогда я не стану ни о чем спрашивать и сразу же отвечу. Я хочу, чтобы люди в конце концов узнали то, что уже давно известно богу. Достаточно с меня лицемерия и лжи.
— Значит, ты требуешь от старостихи развода лишь для того, чтобы устранить ложь и лицемерие? — усмехнулась мать.
— Да, — гордо ответил Антош, — комедии со старостихой пора положить конец, ибо во мне пробудилось чувство. Я узнал девушку и полюбил ее, как истинную избранницу своего сердца.
— Не произноси ее имени! — воскликнула мать, до глубины души возмущенная вызовом, звучавшим в голосе сына. — Не хочу слышать его из твоих уст, чтобы, проклиная это имя, не согрешить перед господом! — А затем спокойнее, но с еще большей душевной болью добавила: — Как станут называть вас люди, когда до них дойдет это известие?
— Они будут называть ее и меня одинаково, ибо Сильва перед алтарем божьим получит мое имя.
— Так, значит, это правда! — Ировцова схватилась за сердце. Оно колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. — Ты, не краснея, признаешься, что ведешь себя как легкомысленный мальчишка, и — более того — скоро станешь еретиком и вероотступником, взяв на душу величайший грех. Как я переживу это? Боже милосердный, неужто ты будешь спокойно взирать на свое и мое поругание?