— Един бог на небесах, матушка, и все пути, по которым мы идем с чистым сердцем, ведут в его лоно. Не взывайте к нему, чтобы он покарал меня, ибо я не отрекусь от него и не выставлю вас на позор, если пойду не той стезей, которой шел до сих пор, а иной… Напротив — в моих словах и поступках отныне будет одна лишь правда.
— Пресвятая богородица, не слушай, как он богохульствует! Он сам не ведает, что говорит, в любовном затмении он лишился разума, рассудительности и добродетели. А дети твои, слепец, что ты замыслил сделать с ними?
— Они будут при мне. Вы ведь знаете, что у них нет матери. Она бросила их, когда к ним подкрадывалась смерть. В ней оказалось меньше любви, чем в бездушной твари. Она потеряла навсегда право на мое и на их уважение.
— Что же будет с твоей матерью, Антош, с матерью, которая ни разу тебя не обидела, всегда о тебе добросовестно заботилась и только из-за чрезмерной любви к тебе согрешила — недостаточно строго наставляла тебя, не приучила выполнять свой долг? — заплакала Ировцова.
Напряженная внутренняя борьба отразилась на лице сына, прежде чем он тихо ответил ей:
— Моя матушка, не сомневаюсь, поймет, что иначе я не могу поступить.
— На этот раз ты ошибаешься, мое беспутное дитя, — выпрямилась бледная как смерть Ировцова. — По крайней мере на этот раз твоя мать будет строже, чем твоя притупившаяся совесть.
— Моя совесть, матушка, не притупилась. Может, никогда перед ней не стояло более великой задачи, чем сейчас. Тысячу раз я все передумал и наконец пришел к выводу, что, как всякий иной, имею право на жизнь в собственной семье, на любовь преданной женщины, на своих детей. Ведь я скитаюсь по свету, как изгнанник, не ведая, кому я нужен, что мне принадлежит, на что могу притязать. Чудо еще, что я не опустился. Неужто вы никогда не испытывали сострадания к моей судьбе, страха, что я предамся распутству? Разве я живу и жил как человек? И такая жизнь суждена мне навеки? За что? За то, что однажды сумасбродная женщина ухватилась за мою руку, чтобы отомстить своим врагам? С тех пор она уже давно отпустила ее, не найдя во мне достаточно послушного слугу, и стала преследовать меня жесточайшей ненавистью. Теперь нас не связывают даже эти печальные узы: отрекшись от моих детей, она тем самым отреклась и от меня. И что же, я должен еще и свое счастье приносить в жертву тому, чего давно не существует, — в жертву призрачным видениям! Вот чего хочет община, к которой я принадлежу. Значит, мне не остается ничего иного, как обратиться к людям, которые поднялись до более высокого понимания справедливости…
— А общество? — простонала мать.
— Что ему до моих поступков? Где было это общество, когда нужно было предостеречь меня от неравного брака, печальные последствия коего мог предугадать всякий, кто хоть немного знал характер старостихи? И вы, матушка, знали, что меня ожидает, и вы говорили, что охотнее видели бы меня солдатом, чем под каблуком у гордой женщины. Но когда, испуганный вашим пророчеством, я захотел отступить, вы сами этому воспротивились. Вы не позволили мне отказаться от опрометчивого, чуть ли не силой вырванного обещания, ибо, по-вашему, я нарушил бы слово и поступил бы нечестно. Взгляните ж, чем обернулась ваша переходящая всяческие границы добродетель! Ну кому бы причинил я зло, взяв назад свое слово? В тот же день нашла бы старостиха другого жениха. А кому я сейчас причиняю вред своими намерениями? Разве я обману кого-нибудь, кто-нибудь от этого обеднеет, станет несчастным? То, что я хочу сделать, касается одного меня, старостиха сама лишила себя всех прав, и я могу не принимать ее в расчет. Я еще раз спрашиваю вас: где было это общество, когда она мучила меня, отравляла мою молодую жизнь, без всяких оснований подозревала во всех смертных грехах? Защитило оно меня, помогло мне, когда я, чтобы не потерять уважения к самому себе, ушел к чужим людям, вынужден был добывать себе пропитание, не имея к тому иных средств, кроме голых рук? Присматривало это общество за моими детьми, когда — не по своей воле — я вынужден был находиться вдалеке от них? Несчастью моему оно не препятствовало, а теперь вдруг вознамерилось препятствовать моему счастью? В таком случае странные права приписывает оно себе — права без заслуг! Это общество не осудило женщину, отрекшуюся от самых святых своих обязанностей, и готово осудить ту, что с великим самопожертвованием выполняла эти обязанности за нее. Злобу оно прощает, а любовь хочет покарать? Право же, я смеюсь над этим обществом! А вы, матушка, с вашим ясным умом и благородным сердцем хотите по-прежнему идти на поводу у такого общества и вместе с ним бросаете в меня камень, вы, которая лучше всех знаете, какой клад — сердце Сильвы и сколь велики ее права на меня?