— И кого они поведут от дверей костела в позорном мешке…
— Бога ради, матушка, перестаньте меня мучить. Что делать Сильве у дверей костела?
— А ты думаешь, ей позволят иначе покинуть общину, хотя бы даже любому было известно, что она чиста, как ангел? Я выведала все у старосты и теперь знаю: коли вы намерены где-то в другом месте сочетаться браком, то бежать тайком не сможете. Ты не скрываешь своего умысла, даже бахвалишься им. Но кто хочет быть принят в лоно другой церкви, должен представить свидетельство своей церкви, что отрекся от нее и что его отречение принято. Да что я тебе толкую, ты не хуже меня знаешь: не одному тебе, и Сильве придется явиться в приход и заявить о своем отступничестве. И разве не объединятся против вас, дабы не было дурного примера для других, и община и господа со старостихой? И правильно сделают: надо отбить у людей охоту подражать вам. Когда пройдет слух, почему Сильва отказывается от веры, вот увидишь: ее покарают, как совратительницу и блудницу. И только после этого отдадут тебе…
— Но этот незаслуженный позор убьет ее! — в отчаянии воскликнул Антош.
— Вот уж чего можешь не бояться! Как я примечаю, она готовится к публичному поношению, словно к празднику. В этом она проницательней тебя, предвидит заранее, догадывается, какое унижение ее ожидает. В этой девчонке сидит злой дух, из хитрости она сумела попридержать его в себе, а сейчас он снова вырвался наружу. На беду свою пригрела я ее, змею подколодную, да сама же и свела вас! И я еще должна быть благодарна ей за коварные услуги! Втерлась ко мне с ложью на языке и безо всякого стыда присушила тебя. А натешится тобой — другого присушит и за грех не сочтет. Ведь после того как примет она новую веру, все это будет дозволено… Опомнись, Антош, не доводи свою мать до отчаяния… Вспомни, что я говорила тебе, когда ты мальчиком хотел протянуть руку за плодами из чужого сада! Теперь ты замыслил еще худшее, и я…
— Нет в вас жалости, матушка! — простонал Антош, закрывая лицо, чтобы не видеть ту молчаливую водную гладь, на которую мать указала ему тогда, прося запомнить место, где искать ее, ежели он совершит когда-нибудь подобный поступок.
— А сам-то ты имеешь ко мне хоть каплю жалости?
— Будьте же милосердны, я привязан к ней всей душой. Никогда прежде не ведал я любви, пока не заглянул в эти бесценные глаза… Ее первую я назвал невестой по велению своего сердца… Нет, не могу от нее отступиться, скорее лишу себя жизни… Моя жизнь еще в моей власти, матушка, как ваша — в ваших руках…
Теперь мать закрыла лицо, устрашенная словами сына.
— Вот удивилась бы Сильва, — продолжала она после долгой паузы несколько примирительней и мягче, — когда б узнала, какой дорогой ценой готов ты платить за нее, и как бы безрассудна она ни была, наверняка сочла бы себя недостойной стольких жертв. Своим незрелым умом она даже не способна охватить всех последствий шага, который ты намерен совершить. И чем могло привлечь тебя этакое немудрящее существо, девушка, служившая мишенью для насмешек парней, не раз из-за своего буйного нрава выставлявшая себя на посмешище? Нет, Антош, то, что называешь ты любовью, не более чем кратковременное увлечение; ты в силах его превозмочь, ежели только захочешь. Минуту назад ты упрекнул меня, что я не предостерегла тебя от неравного брака, что из чрезмерного стремления к добродетели не пожелала, чтобы ты нарушил слово. Так вот, ныне я предостерегаю своего сына от греховного союза, унизительного для него, и призываю нарушить обещание, к которому побудило его польщенное тщеславие. И не диво: ему отдала свое сердце такая необыкновенная девушка, доселе и слышать не желавшая о мужчинах! Поверь, ее самоотверженность не более чем расчетливость грубой страсти. Коли бы она и верно испытывала к тебе возвышенную любовь, разве не отказалась бы она от тебя при первой мысли о страданиях, которые ты должен ради нее претерпеть. Ты не захотел стать игрушкой потерявшей голову женщины, не дай же необузданной девчонке превратить тебя в игрушку. Она не может иметь на тебя прав, и у тебя перед ней нет никаких обязательств.
— Странно вы рассуждаете, матушка. Вы не замечаете, что ваша добродетель как две капли воды похожа на все пороки, в которых вы меня вините? Упрекаете меня в неблагодарности и непостоянстве и тут же доказываете, что обещания, данные в самую святую минуту жизни, ровным счетом ничего не стоят; уговариваете, чтобы за любовь я платил предательством, за доверие — обманом, за преданность — черной неблагодарностью, чтобы я лишился всякого понятия о чести. Зато я должен пощадить виновницу всех моих несчастий и считаться с толпой безразличных мне людей, заботясь лишь о том, как бы, сохрани господь, не потревожить своей смелостью ленивое спокойствие их душонок. Вы приравниваете меня чуть ли не к преступникам и тут же советуете ограбить беззащитную девушку — единственного искреннего друга, отнять у нее веру в меня и прогнать в награду за ее бесчисленные благодеяния. Вы без тени смущения отрицаете все ее добродетели, которыми некогда сами же весьма охотно пользовались. Ах, матушка, матушка, как часто я задумывался: что за странные вещи человеческая мудрость и справедливость! Как произвольно обращаются с ними даже лучшие из нас. Нет, от истинной мудрости и справедливости мы еще очень далеки, до сей поры ни вы, ни я не удостоились познать их. В противном случае разве могли бы мы, мать и сын, так жестоко упрекать один другого, так упорствовать и при всей любви друг к другу не добиться согласия, не пойти на уступки?..