— Что ж, я вижу, говорить нам больше не о чем.
Антош, не отвечая, отвернулся от матери.
Ировцова встала, пошла к дверям, уже не гневно и оскорбленно, а печально, низко склонив седую голову. Сын остался неподвижен, но этот сильный мужчина дрожал как осиновый лист. Еще мгновение — и он, непримиренный, расстанется с матерью на всю жизнь. Возможно, он видит ее в последний раз…
— Антош, — вновь послышался голос матери, — я кощунствовала, угрожая тебе, что буду искать смерти, ежели ты не подчинишься… Я не сделаю этого… И так на плечи твои легло слишком тяжкое бремя. Не стану припоминать тебе и твоих непочтительных слов — ты произнес их в порыве страсти. Только в одном, прошу, послушайся меня: хоть на краткий миг вспомни могилу отца. Неужто ты позволишь обесчестить ее, любому прохожему дашь право с презрением пнуть ее ногой и сказать: «Глядите, здесь гниет отец того проклятого вероотступника, что накликал позор на нас и на детей наших… Развеем же прах его по всему свету, ибо лишь грешник мог породить столь великого грешника…»
Антош вскричал так страшно, что мать, похолодев, подумала: это его последний час, смерть приближается к нему. Память об усопшем отце, чем однажды, много лет назад, она уже смирила бурю в его крови, не померкла и была столь же священна и дорога для взрослого мужчины, как некогда для мальчика. Он хотел воспротивиться властным мыслям о сыновнем долге, но тщетно: они обрушились на него так сокрушительно, с такой силой, что в эту минуту он уже не видел перед собой ничего, кроме попранной и с позором разрушенной отцовской могилы, над которой возносилась любимая, оскорбленная им тень.
— Матушка, матушка! — воскликнул он наконец душераздирающим голосом. — Вы победили! Радуйтесь, коли можете! Сегодня мой отец будет вознагражден за то, что даровал эту горькую жизнь; вознаграждены будете и вы за то, что выпестовали меня, что отвергли ради меня того, кто был любим вами больше моего отца, что вопреки своей бедности сохранили доброе имя. Возвратитесь же к Сильве и скажите ей, что я величайший лжец и трус, что ложью было каждое мое слово, обращенное к ней. Пусть больше не верит никому на свете, пусть никогда больше не знает сочувствия к ближнему, ибо ни один, да, ни единый червь, носящий имя человека, того недостоин. И попросите ее: пусть не пытается смягчить мое сердце. Я прогоню ее с порога, коли она здесь появится… даже если буду знать, что для меня это равносильно смерти. Ведь я стал добродетельным, как вы того желали. Вы довольны? И детям своим запрещу упоминать при мне ее имя. Теперь я поступаю в согласии с истинной справедливостью? Послушайте меня, матушка, еще только минутку, прежде чем уйдете, гордясь своей и моей победой. Если то, как я сейчас поступаю, добродетельно и если мир покоится на такой справедливости, пусть он лучше низвергнется в те глубины, которых вы так страшитесь, — он прогнил изнутри, а на поверхности его торжествует безумие… Такого мира не жаль, а нас — тем более…
С этими словами Антош рухнул наземь и зарыдал, как малое дитя.
Но Ировцова не пролила слез вместе с ним. В первый раз за этот день ее не тронули страдания сына. Она думала только об одном: поскорее вернуться домой и передать господам, что благодаря ее вмешательству между супругами все останется по-прежнему.
Спеша навстречу матери Антоша, Сильва не шла, а летела. Из уст трактирщика она услышала поистине ангельскую весть. Ей заранее был известен ответ, который принесет Ировцова от сына, но не терпелось поскорей услышать его. Ни тени сомнения, что Антош может поколебаться, а тем более принять иное решение, не закрадывалось в ее душу. Ее вера в каждое слово Антоша была тверда, как скала. Да и совместные их намерения она считала настолько справедливыми, что почти не сомневалась — Ировцова их одобрит, как только сын посвятит ее в свои планы. Сильва надеялась, что уже сегодня старушка обратится к ней со словами «дочь моя» и скажет, что она решила вместе с ними отправиться в новое отечество — к их домашнему очагу. Не боялась она ни гнева господ, о котором упомянул трактирщик, ни противодействия членов общины, ни неизбежной мести старостихи. О препятствиях, трудностях и ожидающем ее в недалеком будущем унижении она и думать не хотела. Беспокойство и нетерпение, преследовавшие Сильву в последнее время, вдруг отступили; теперь, когда решающая минута была близка, на смену им пришла жажда подвига. Сильва вовсе не была такой уж простушкой. Она знала, что ей грозит, но не только готова была все стерпеть, все выдержать во имя любви к Антошу, а еще радовалась, что сможет доказать эту любовь, с улыбкой на устах перенося все — даже публичное поругание. Пусть, пусть старостиха потребует для нее из ревности такой же кары, что некогда постигла жену кузнеца! Только на миг, только в шутку попробовала она представить себе, как было бы ужасно, если бы Антош поручил передать ей, что все должно остаться по-старому. Но от этого у нее сразу же странно закружилась голова, а мысли бестолково заметались, словно летучие мыши под куполом костела, — однажды она залезла нарочно повыше, чтобы их спугнуть.