В горах Ештеда

Девушка почувствовала, как в жилах ее стынет кровь.

Фигура приблизилась к кресту, ступила ногой на его основание, выпрямилась во весь рост (в эту минуту она показалась Сильве огромной) и дерзко ухватилась одной рукой за перекладину. Удержав равновесие, она ухватилась за перекладину и другой рукой, и повисла на кресте, как распятая. Человек это или привидение? Может, это покойная графиня или какая-нибудь другая — еще живая — грешница? У Сильвы подкосились колени.

Внезапно налетел легкий ветерок и растрепал волосы таинственной фигуры. Ночь была ясная, и волосы реяли в воздухе, как траурная вуаль, длинные, чуть не до самой земли, темные и густые. То были волосы женщины. Сердце Сильвы пронзило как молнией; она узнала их. Только у одной женщины во всей округе были такие длинные черные волосы. Она нередко хвастливо расчесывала их перед Сильвой… Девушка хотела крикнуть, но судорога перехватила горло, свела рот. Она не в силах была разжать губ, не могла отвести глаз от креста.

Снова зазвучал голос, и Сильва, от ужаса превратившаяся в лед и камень, услыхала, как в ночи гулко раздаются слова:

Силы ада в славе всемогущей,
не отриньте вас зовущей!
О владыка зла, из тьмы восстань,
вознеси карающую длань —
и да падет обидчик мой,
да будет поражен тобой!
Пусть Антош Ировец окончит дни в печали —
чтоб только тернии главу его венчали!
Пусть будет вечно сир, и пусть до гроба
преследует его людская злоба.
Пусть у возлюбленной его рассудок помутится,
и чтобы с нищенской сумой влачиться
пришлось их детям, отдыха не зная,
скитаясь по земле от края и до края.
Пускай не выпросят ни крохи хлеба,
пусть ждут напрасно милости от неба.
Пусть длань твоя и сирот покарает,
пускай весь род его хиреет, вымирает.
И первою его старуха мать
должна твой гнев губительный познать.
Пусть будет проклята, преследуема всюду.
Тебе лишь одному за то молиться буду
во мраке полночи и в ясном свете дня…

— Остановитесь! — воскликнула Сильва и, опомнившись от потрясения, бросилась к кресту. — Остановитесь! Антош останется с вами!

Глухой крик был ей ответом. Фигура сорвалась с креста и, увлекая за собой Сильву, тяжко обрушилась наземь.

Когда Ировцова увидела старостиху и ее служанку, ни одна из них не подавала признаков жизни. Испуганная старуха позвала на помощь людей, и обеих отнесли в усадьбу.

*

На следующий день странная, невероятная новость облетела все горы. Люди говорили, будто бы Антош Ировец собирался развестись с женой, бросившей дом и детей, чтобы только не ухаживать за больными, а та отомстила ему за это унижение, прокляв его на красном кресте, что стоит на развилке двух троп. Говорили еще, что Сильва шла навстречу матери Антоша, которая отправилась в город, чтобы примирить сына с женой, и случайно оказалась у креста.

Возбужденному мозгу старостихи девушка представилась дьяволом, пришедшим по ее душу, и она так перепугалась, что теперь была близка к смерти. По слухам, умирала и Сильва.

Вскоре стало известно, что молва не лгала: через несколько дней старостиха и вправду умерла, а Сильва все еще лежала словно покойница. С той минуты, как ее подняли в лесу, она не шевельнулась. Поведение старостихи все ей разъяснило.

Когда в своей усадьбе, среди оторопевшей прислуги, старостиха очнулась от обморока, то все еще продолжала воображать, будто висит в саване на кресте, и бормотала заклятие, которому научилась у Микусы. Убедившись, что все волшебные средства знахаря, с помощью которых она надеялась приворожить к себе Антоша и вновь пробудить в нем любовь, бессильны, старостиха решила отомстить мужу, как отомстила в былые времена покойная графиня. Но теперь она с криком ужаса всякий раз прерывала заклинание на том месте, когда перед ней возникла Сильва. Несчастная пыталась отогнать злого духа крестом и молитвами и в отчаянии требовала святой воды, уверяя всех, что она добрая христианка, и щедро давала деньги на службу, свечи и прочие угодные богу дела. В доказательство она все пыталась прочесть вслух «Отче наш» и «Верую», но не могла вспомнить их иначе, как сзаду наперед. Убедившись, какой грешницей оказалась их хозяйка, все служанки в страхе разбежались; по той же причине соседки сторонились ее дома, и, верно, после смерти некому было бы закрыть ей глаза, если бы не Ировцова. Та доглядывала за усадьбой, ухаживала и за хозяйкой и за служанкой. Возмущение против старостихи было столь велико, что хоронить ее во избежание скандала пришлось ночью. Соседи только радовались за Антоша: в порыве злобной ненависти она сама развязала ему руки. А Сильва — невинная причина смерти старостихи и невинная жертва замышлявшейся мести — вновь снискала общее сочувствие. Никто не подозревал, что в этом печальном событии она играла еще и совсем иную роль.