Прошло много недель, прежде чем Сильва оправилась от телесной и душевной апатии, в которую впала после случая у креста. Но молодость и сила в конце концов взяли свое, воскресив в ней сломленный дух.
Когда Сильва настолько поправилась, что могла сама ходить по горнице, она стала молча собирать свои вещи и связывать их в узел.
— Что ты задумала? — спросила Ировцова. До этого дня старушка ни на минуту не отходила от больной девушки, но это были первые слова, с которыми она к ней обратилась. Ировцова заботливо ухаживала за Сильвой, однако не прощала девушке ни той непокорности, которую впервые проявил Антош, ни ее дерзкой любви к нему.
— Хочу поскорее уйти отсюда. Что же еще? — ответила Сильва столь же коротко и строго. Она тоже, с тех пор как пришла в сознание, ни разу не заговорила со старушкой. Это были первые ее слова. Щебетавшие прежде уста онемели, глаза лишились блеска, лицо — свежести. Она была скорее похожа на каменную статую, чем на живую девушку.
— Теперь бы ты могла и не уходить! — с горечью воскликнула старуха. — Знаю я, что вы с Антошем задумали. Но сам бог вмешался в ваши намерения и, призвав старостиху к себе, избавил меня от позора, а вас от греха.
— Между мной и Антошем никогда не было бы греха, — ответила Сильва с таким достоинством, что Ировцова с трудом узнавала ее. Перед ней была уже не простодушная девушка, жившая лишь настоящей минутой: ее темный взгляд выражал серьезность и зрелую опытность духа. — Но теперь речь не о том, что было и что могло стать. Жива старостиха иди мертва, а я должна отсюда уйти…
Старушка смотрела на девушку со все возрастающим изумлением.
— Когда она висела на кресте, проклиная Антоша и его детей, вас и собственную душу, я дала обет не отнимать у нее мужа…
Лицо старой женщины прояснилось впервые с того дня, как она приходила к Антошу в город.
— Вот почему я должна навсегда уйти с его дороги, чтобы проклятие не возымело над ним Власти. И я уйду…
— А как же Антош? — снова спросила старушка, проникнувшись неожиданным состраданием к сыну.
— Антош скажет: «Я всегда знал, что Сильва любит меня больше своей жизни».
Произнося эти слова, Сильва не плакала, но тем горше рыдала Ировцова, сознавая несправедливость своих суждений о ней. Она поняла, что никогда больше не готовить ей свадьбу сына, ибо с уходом Сильвы сердце его навеки осиротеет.
— Куда же ты пойдешь? Ведь у тебя, несчастная, никого нет. Из-за Антоша единственный родственник лишил тебя наследства…
— Пойду служить в Прагу.
— В Прагу? Так далеко! Там ты станешь тосковать по горам, по нашим людям. Там иной край, иные обычаи. Для нас там чужбина.
— Для меня теперь чужбина повсюду — и в родных горах и в вашем доме. Мне не место здесь, не место среди людей, единственное, что бы мне подошло — могила, в могилу я и иду… Все время, пока я лежала тут на постели, не в силах от слабости слова вымолвить, вспоминала я о том, что вы рассказывали в сочельник, и была вам за то благодарна. Вот и решилась я идти в тот дом, где плачут над страждущими, утешают умирающих, бодрствуют у ложа усопших. Теперь в моих жилах иная кровь — печальная, мертвая! Мертва и душа моя с той самой минуты, как старостиха убила во мне мечту об Антоше. Но куда приложить оставшиеся силы? Тяжким трудом я истомлю свое тело и облегчу участь других — авось и сердцу моему полегчает…
И Сильва покинула усадьбу.
Сотни людей, исцелившихся в монастыре альжбетинок, со слезами благодарности благословляли простую служанку с гор, которая несколько десятков лет назад прославилась своим упорством, самоотверженностью и необычной физической силой. Она не приняла обета, ничем не была связана, могла как сестра-служанка вновь возвратиться к мирской жизни, но ни одна монахиня не выполняла своих обязанностей столь строго, как она. Ей поручали самых тяжелых больных, при самых трудных операциях она стояла рядом с докторами, и всегда они дивились ее ловкости и хладнокровию. Она быстро научилась так умело перевязывать раны, вправлять суставы и оказывать всяческую помощь, что зачастую заменяла докторов, и пользовалась такой славой, что только к ней и обращались за помощью больные. Сильва действительно облегчила участь сотен людей. Но удалось ли ей излечить собственное сердце?