Первыми словами матери, обращенными к сыну, с которым она рассталась, унося в душе горький осадок, было: «А все же она любила тебя искренне и благородно…»
Антош, нашедший в горной хижине одну только мать, ни о чем больше не спрашивал. Он не искал Сильву, не поехал за ней, чтобы уговорить ее вернуться. Он не боялся проклятия, устрашившего Сильву, но чувствовал, что между ними легла могила, что смерть растоптала цветы любви и что теперь их разлучает тень несчастной женщины, смертью заплатившей за свою слепую страсть.
Усадьбу старосты Антош вернул лишенной наследства старостихиной дочери Марьянке, а сам переселился с мальчиками в горы, к матери. Торговлю он оставил, поскольку здоровье его было уже не таким крепким, как в былые времена. К отцовскому домику он прикупил большой земельный участок и возделывал его вместе с сыновьями. Он жил только для детей, которыми потом гордилась вся деревня. Антош и впредь оставался лучшим советчиком и другом всех, кто нуждался в его совете и помощи, а для старой матери утешением, пока, умиротворенная, она не скончалась на его руках.
С тех пор как сын превозмог любовь и тем самым примирился с духом матери своих детей, он вновь возвысился в глазах Ировцовой. Больше всего они любили говорить о Сильве. Каждый год в день святого Яна Ировцова с внуками навещала ее, приносила ей с гор сотни приветов. Старая женщина никогда не упускала случая похвалить ее за то, что она избрала истинно праведную жизнь…
Антош ненадолго пережил мать. Он умер в расцвете сил, а до той поры никто и не подозревал, что он болен. Сам же он чувствовал, что корень его жизни подрублен, и, никому не говоря ни слова, привел в порядок свои дела. Сердце стало день ото дня слабеть — слишком жестоко испытывала его судьба. Закончив все приготовления, он попросил сыновей вынести из сарая большой ящик, настолько заваленный другими вещами, что до тех пор его никто не замечал. По просьбе отца они поставили ящик в саду, где он сидел, греясь на весеннем солнышке, и стали извлекать из ящика один за другим предметы полевого инвентаря, добротно сработанные и покрытые зеленой краской.
Это были те самые земледельческие орудия, которые Антош осматривал, когда мать пришла к нему в город и резко спросила: «Для нового хозяйства?»
Глядя на них с задумчивой улыбкой, он тихо скончался.
Перевод В. Каменской и О. Малевича.
ФРАНТИНА
Дед с бабкой наши ссорились редко. Боже упаси, чтобы он ей хоть одно худое слово сказал. Жили, что называется, душа в душу. Но как только заходила речь о Франтине, сразу же начиналась перебранка.
Скажет дед:
— Да, братцы мои, покойная Франтина — вот это была женщина! Таких, как она, не много было на свете, не много и будет. А у нас в горах и подавно, стой они тут хоть тысячу лет.
А бабка ему на это:
— Конечно, нельзя сказать, что она была собой некрасива или глупая какая, а вот об истинной вере христианской понятия не имела. Ведьма — вот кто твоя Франтина, и никто мне не докажет, что была она такой же женщиной, как другие.
— Опять тебе ночью на печи что-то примерещилось! — сердился дед.
Но бабка твердо стояла на своем и смело возражала ему, хоть это было не в ее обычае:
— А что, неправда? Да не умей она колдовать, откуда ваялось бы у хозяина терпение чуть не до самого обеда через дымник на нее глядеть, как она во дворе управляется или в саду под старой черешней сидит? И ведь недаром, не успела она дух испустить, в эту черешню молния ударила — в щепы разнесло! Да если б не это, неужто пялили бы на нее глаза мужики в костеле? Так и глазеют, будто, кроме нее, других баб нет. А почему, скажи на милость, велела она себя мертвую поскорее в гроб положить и крышку гвоздями заколотить, чтобы никто не смотрел на нее?! А потому что не хотелось ей, чтобы видели люди, какое лицо у нее стало черное, а на горле пять пальцев когтистых отпечатались. Вот ведь как дело-то было.
— Много ты наговорила, старая, только для этого ведьмой быть и не надобно, — продолжал защищать Франтину дед. — Хозяин наш оттого подолгу у дымника стоял, что страсть как любил ее. Мужики в костеле глаза на нее пялили? Так ведь подобную женщину не часто встретишь. Да и было на что посмотреть! Ну, а что велела она держать ее в закрытом гробу и чтобы никто не глянул… Это, я думаю, не иначе как от суетности: всем вам, бабам, ее не занимать. Хотела, вишь, чтобы помнили ее люди не покойницей, желтой, исхудавшей от болезни, а цветущей, красивой, какой прежде была. Только и всего. Одно справедливо: не было в ней истинной веры христианской. Да и откуда бы ей взяться, вере-то, коли выросла Франтина в логове языческом?