А моего хозяина любили все. Соседи знали, что, будь его воля, никто ни одного крейцара бы не платил и ни одного часа на барщине не работал. Не умел он, конечно, господам перечить, но ведь никто на это тогда не отваживался; зато и подлизываться к ним, как те старосты, которые старались на хорошем счету быть, — нет, этого он никогда себе не позволял.
С господами ли он говорил, или с крестьянами — всегда одинаково. Добрый был он человек, почтенный, — жаль, что не дал ему господь настоящей силы.
Читать и писать хозяин наш не умел. Не знали тогда еще толка крестьяне в грамоте, только и умели, что из Библии пересказывать, да и то тайком. Ведь таких рассказчиков сильно не жаловали наши власти, и ежели становилось известно, что кто-нибудь посещает тайные собрания, с того при каждом удобном случае взыскивали. Любая его ошибка, любая оплошность истолковывалась так, будто он вздумал равняться с теми, кто над ним поставлен, и хочет знать то, что положено знать только господам. Кому назначено сидеть за столом, тот за столом сидеть и будет, а кому под столом — под столом и останется; господь бог лучше знает, что творит и кому какое определено место на земле.
Ну, а таких знатоков всех законов, как нынче, конечно, не было. Это сейчас мужику палец в рот не клади — откусит; скорее согласится сидеть голодный, чем без газет. Крестьяне тогда была люди забитые. Они больше всего думали о хлебе насущном да, пожалуй, еще о боге, чтобы он в конце концов смиловался над ними и смягчил сердца их господ. Дальше, того помыслы не шли.
В разные времена свои горести и свои радости, не может быть всегда одинаково. В старину было так, теперь иначе. Нынче, к примеру, не гнут люди спины на барщине, зато такие законы появились, что за одно неосторожное слово тебя обвинят, схватят, в тюрьму посадят, и даже если сумеешь доказать свою невиновность, все равно не вознаградят за твои страдания и убытки не возместят. Когда придет конец напастям всяческим, и какие еще беды суждены людям?
И вот, когда стал хозяин наш старостой, он решил, что ему надо хоть немного с науками познакомиться. Учителей тогда еще у нас в селе не было; один пономарь учил грамоте тех ребят, которым родители придать ума хотели. У пономаря и выучился наш хозяин за зиму два слова писать: «дали» и «дадут». Он думал продолжать учение, да в голову уже ничего не лезло: хоть сердце у него было мягкое, зато голова, как говорится, дубовая» Впрочем, ему и не требовалось больших познаний, для своей должности он знал и умел вполне достаточно.
Попросил наш хозяин пономаря, чтобы тот сшил ему толстую конторскую книгу из плотной бумаги, и когда принесли ее, до того был доволен, что тотчас велел служанке снести мастеру два печеных хлеба. А сам поднялся с постели, подсел к столу и принялся писать. На первой странице наверху он вывел слово «дали», да такими большими буквами, что от самых дверей можно было прочесть, а напротив, на другой странице, столь же огромное «дадут». Мы при этом присутствовали, смотрели и удивлялись: до чего же он чисто пишет! Под словом «дадут» хозяин перечислил должников, а под «дали» тех, кто уже внес подать. Для каждого был у него особый знак — крестик, два крестика, а то и звездочка. А числа обозначал он кружками и птичками.
Эти его значки были хорошо известны всем, и деревенские могли в любое время заглянуть в книгу, она всегда лежала на столе открытая. У старосты никогда и ни с кем не возникало споров. Если случалась ошибка — разве убережешься, со всяким бывает! — в опасении, чтобы никто при этом не пострадал, он сам, бывало, все пересчитает, поправит. А если кто-нибудь из соседей долго не мог денег собрать и с налогом рассчитаться, староста не станет жаловаться господам, скорее сам внесет за него сколько надо; плохо только, что никто потом долгов ему не отдавал. Помню, подряд несколько лет тяжелых выпало, повсюду в Чехии был голод и мор, у нас и того хуже, а господа, как назло, не соглашались хоть немного налог убавить; тогда староста Квапил взял да и уплатил за всех из своего кармана. На это ушли все деньги, какие отец ему оставил, но он даже не охнул и не жалел, что так поступает. А долг с соседей потребовать не сумел, плакали его денежки, больше он их в глаза не видел.
У нашего старосты над столом в углу висело «право» — оплетенная ремнями дубинка, знак его власти, как раз под образом святой троицы висела, да только за густой паутиной ее было не видать. Ведь с того самого дня, как односельчане принесли ее к нам в дом с музыкой и песнями, в надежде на то, что теперь здесь каждый может найти справедливость, наш хозяин ни разу руки к ней не протянул и никогда никому не погрозил ею. Затеют, бывало, в корчме драку, бегут за ним — приди, мол, разгони, а он и не пошевелится, хотя бы и здоровье ему позволяло.