— Оставьте их, — говорит. — Сами перестанут драться, когда надоест. Люди когда-нибудь всем сыты бывают.
И верно, глядишь — драчуны успокоились, разве что носы разбиты да ребра поломаны.
— А чем тут поможешь? — пожмет он плечами, услышав такую весть. — Никто их драться не заставлял, по собственной воле старались; кто что заслужил, то и получил, о чем еще толковать?
На том дело и кончалось. Не было у него привычки с доносами к начальству бегать, судом грозить, как другие старосты делали, которые норовили получить взятку и еще туже набить свой карман.
Но когда, бывало, скажут, что к деревне приближается вооруженный мушкетом солдат, несет кандалы для того мужика, что от барщины отлынивал, тут и он не мог выдержать. Старосте полагалось отыскать преступника, связать, из дома вывести, а его самого нигде не могли найти, по крайней мере до той минуты, пока солдат с арестантом не выйдут за околицу. Где он прятался — бог знает! Ищут старосту в амбаре, в хлеву, в чуланах — нет и нет. Исчезает, словно дух.
А когда господа приказывали, чтобы он помог им изловить спасавшихся от рекрутчины крестьянских парней, которых они намеревались отправить в Прагу и сдать в солдаты, староста всякий раз потихоньку предупреждал ребят, и те прятались в надежном месте, а не то куда-нибудь уходили. Верно, он и разбойников пошел бы предупредить, кабы на них облава готовилась, но об этом, надо думать, сами господа наперед позаботились бы.
Не мое дело господ судить, что было, то прошло, но в старину все люди понимающие говорили, что-де не иначе как наши писаря заодно с разбойниками. Ведь сколько их ни ловили, ни разу никого не поймали, а было грабителей в наших лесах не меньше, чем зайцев.
Мы звали их между собой лесными людьми, чтобы рот не поганить: ведь дня не проходило, чтобы мы их не поминали. Что ни неделя, то новое происшествие. Заберутся в чей-нибудь дом, оберут все дочиста; кто попадется им на пути — того прибьют, а станет сопротивляться — и вовсе прикончат. Случалось, находили люди в придорожных канавах избитых, а то и убитых путников, как видно, направлявшихся в немецкие земли.
Многие считали, что лесным людям все сходит с рук не столько благодаря нашим писарям, сколько благодаря вожаку. Кабы не он, давно бы их поодиночке переловили. Никто не знал, откуда он пришел и кто он такой. Даже сами грабители этого не знали, и многие из них принимали его за самого дьявола — был он вездесущ, суров и неумолим. Выходя к ним, он завязывал себе лицо белым платком с двумя прорезями для глаз, а глаза его как раскаленные угли горели. И говорил он с ними всегда через какую-то маленькую трубочку, чтобы нельзя его было потом по голосу узнать. Всегда и всюду он шел первым, но сам ни к чему не прикасался, только другим приказывал, что взять, что оставить, кого отпустить, а кого убить. Он был заводилой, без него никто ничего не предпринимал, и если лесные люди шли на грабеж одни, это добром для них не кончалось. Потому-то они без него никакого дела и не начинали. Строгий был: не приведи господь его воле воспротивиться — жестоко накажет! Однако и справедливость помнил: при дележе никто на него не жаловался. Мне в точности неизвестно, что да как у них было, кто мог знать об этом? Говорю только то, что от людей слыхал.
Не раз наши мужики ходили в замок жаловаться, что в окрестностях-де пошаливают, и просили принять решительные меры против грабителей — ведь с наступлением ночи приходилось опасаться за имущество и жизнь свою. Они даже вызывались участвовать в облаве, пусть только господа прикажут, но ответ всегда был один: мелкими стычками их еще пуще разозлишь, и они станут срывать зло на невинных. Тут нужен полк солдат, но в настоящее время рассчитывать на это нельзя, потому что солдаты все до одного на войне. Вот наступит мир, тогда и прочешут всю местность; пока же ничего изменить нельзя.
В усадьбе у Квапила воры не раз уже побывали, все кладовки обчистили. Мы только почуем, что они в доме, идем будить хозяина. А он и без нас все слышит: сон-то у него плохой был. Однако лежит себе спокойно. «Не трогайте их, — говорит. — И не шумите, пусть не догадываются, что вы их заметили; далеко ли до беды? Ведь если они увидят кого, то не пощадят. А так по крайней мере будет надежда, что на какое-то время они нас в покое оставят».