— Все назад! — крикнул Богжанов. — Вехин, беги за веревкой!
— Братцы! — испуганно вопил Жорж Набока. Он хватался руками за Нурдинова, который, напрягая все силы, наполовину вылез из воды. Еще усилие и Нурдинов был бы на льду, но Набока стащил его обратно в полынью.
— Не трогай Нурдинова! — закричал Снегирев. — Продержись секунду, сейчас вытащим!
Одинцов деловито отдавал распоряжения.
За Глыбовым таким же манером двигались еще две нарты. Но всех опередил бригадир каюров, старик, якут Афанасий Слепцов. Он подбежал с мотком сыромятного ремня. Остановившись метрах в двадцати от полыньи, он быстро сказал Богжанову:
— Тебя хорошо понимай. Говори: «Рука кверху!»
— Однако, паре, как пить дать, набросит петлю на шею. Если утонуть не утонули, то ремнем задушит… — проговорил подбежавший Вехин.
— За такие слова тебя бы задушить следовало, — со злостью оборвал его Снегирев.
Слепцов действовал уверенно. Только Нурдинов приподнял правую руку, как в воздухе просвистел ремень, заарканивший ее у локтя. Жорж Набока, смертельно бледный, ухватился за дугу нарты, пододвинутой Глыбовым.
Через несколько секунд они были уже на льду. Нурдинов, жилистый, крепкий, еще держался на ногах, но Набока повалился на снег. Одежда на них моментально стала покрываться ледяной коркой. Богжанов снял с себя доху и бросил ее около ног Нурдинова. Быстро стянули с обеих одежду и тут же, на пятидесятиградусном морозе переодели в сухое.
— Спирт! — крикнул Одинцов.
Пострадавшие дрожали от холода и пережитого страха. Они пытались что-то сказать, но вместо слов слышалось невнятное мычание. Губы посинели, а зубы отбивали дробь.
— Никита Константинович, спирт, — проговорил кладовщик Карпов, протягивая флягу.
Одинцов силой принудил их выпить.
— А сейчас за мной — бегом! — скомандовал он Нурдинову и Жоржу, и сам, забыв про боль в ноге, из-за которой три дня не сходил со своей нарты, затрусил рысцой вдоль правого берега.
Караван тронулся за бегущими. Над речкой стлалась белесая мгла. От нее отрывались лохматые гривы, которые всплывали кверху, опутывая горы седоватой паутиной.
Одинцов наконец перешел на шаг и, тяжело дыша, сказал Жоржу:
— Ну, вот, на Руси еще одним крещеным стало больше.
— Брр!.. — в ответ произнес Жорж и потряс плечами. — Бис бы ее побрав. — Недружелюбно посмотрев на Одинцова, он продолжал:
— Вас бы, Никита Константинович, опустить в этот погребок, наверное тогда бы не так заговорили…
— Тонул, братец, восемь раз тонул, — все так же весело проговорил Одинцов. — Но рыбы не принимают — костист я. Давай-ка лучше поборемся!
Он обхватил Жоржа за поясницу, но тот подставил ножку, и они повалились на снег.
— Куча мала! — крикнул Снегирев и прыгнул на лежащих.
На Володю повалился Вехин, на Вехина еще два рабочих, а на тех сел верхом Богжанов. На снегу барахталась большая куча людей, похожих на беззаботно резвящихся медвежат. После возни долго не могли успокоиться: смеялись, толкали один другого.
…И опять заскрипел снег под копытами оленей и полозьями. Этот звук, неумолчный, ровный, вплетался в ледяное молчание.
Начало смеркаться. Бригадир каюров Афанасий Слепцов дает команду:
— Стоп! Олень устал, кормить надо.
Люди утаптывают снег, ставят палатки. Богжанов рубит лед для воды. Одинцов со Снегиревым подпиливают сухую лиственницу. Вехин колет дрова. Прошло пятнадцать минут, и несколько десятков палаток выстроилось на берегу. Из труб повалил дым. Железные печки быстро раскаляются. Для людей наступает настоящее блаженство. Можно сбросить дохи, полушубки и телогрейки, от которых за день устают плечи.
В палатке с Богжановым пять человек. Лица у всех довольные. Вот только в желудке посасывает, и поэтому взгляды нацелены на консервы, что разогреваются на печке.
Раздетый Одинцов стал ростом еще меньше и, когда уселся по-татарски у печки, места занял чуть-чуть. Длинноносый, с прядью русых волос, свисающей на лоб, с острым подбородком, он выглядел бы некрасивым, если бы не молодые глаза — лукавые, смешливые, с теплой искоркой.
Богжанов, наоборот, без дохи стал выше и, когда лег, занял пространство от задней стенки до выхода. Лежал молча, смотрел в одну точку карими большими глазами. Брови, черные, размашистые, все время двигались: то вытягивались в струну, то сцеплялись у переносицы.
Володя Снегирев примостился в углу. Склонив кудрявую голову, он что то быстро писал в блокноте. Остальные смотрели на Карпова, занимающегося хозяйством.