После ужина улеглись спать. Богжанов вышел наружу, посмотрел на бездонное черное небо, заглянул в несколько палаток. Как всегда, кое-где спали, кое-где нашлись говоруны, рассказывали всякую всячину. Вехин в своей палатке подбивал сыграть в двадцать одно.
— Я тебе сыграю! — крикнул Николай, не заходя в палатку. — Опять за свое?..
— Так я думал, что вы спите, Николай Петрович, — весело отозвался Вехин, ничуть не смутившись.
Николая затянули в соседнюю палатку. Его расспрашивали о Москве, о Ленинграде. Большинство собравшихся там давно не бывали. Жорж Набока последние пять лет работал на метеостанции на маленьком островке в Восточно-Сибирском море. Был он мешковат, не по годам грузный. Нурдинов — черноволосый, скуластый, с гибким мускулистым телом — на север приехал раньше Богжанова из Татарии.
О многом говорилось в палатке, прижавшейся одним боком к скале.
К себе Богжанов вернулся поздно. Лег не сразу. Сидел у печки с раскрытой дверцей, подкладывая дрова.
Все уже крепко спали. Взгляд Николая остановился на лице Анатолия Глыбова. Было видно его ухо, разорванное осколком, и левая щека, вся испещренная синими крапинками пороха.
«Разукрасили парня на всю жизнь», — подумал Николай. Он глубоко затянулся папиросой и, прикрыв глаза, задумался. Воспоминания волной захлестнули его, набегая одно на другое.
Это был какой-то своеобразный фильм. Первые части — тяжелые, переполненные горечью отступления. За ними шли кадры первых успехов. Потом — стремительное, почти безостановочное наступление. Несколько месяцев Богжанов жил мирной жизнью в чистеньком городке на Западе. За четыре года войны он дважды побывал в медсанбате с легкими ранениями. Приглянулась ему одна медсестра — вся легкая, светлая, с тихим нежным голосом. Она ответила взаимностью. А потом опять передовая, и все забылось…
Зимой демобилизовался. Москва. Встречи с товарищами по институту. Веселые вечеринки. Состоялась встреча с девушкой, студенткой консерватории. С ней у него была длинная заочная переписка. Девушка ему нравилась. Она оказалась именно такой, какой ее представлял Николай.
В ответ на предложение поехать в Сибирь, она сделала большие глаза:
— Оставить маму, расстаться с Москвой?
Николай вдруг ожесточился, на другой же день пошел в управление и оформился в экспедицию. По дороге заехал в родной сибирский городок навестить родителей.
Врезалась в память ночь накануне отъезда. Мать пришла в его комнату поздней ночью. Всегда суровая, по прозвищу Староверка, подсела к кровати, поправила подушку и проговорила тихо, с печалью:
— Спи, Коля.
Затем тяжело поднялась, постояла немного и добавила:
— Опять уезжаешь.
На вокзале она расплакалась.
У Николая сжалось сердце. «Стареет…» — подумал он.
А отец, потомственный железнодорожник, успокаивал жену:
— Что же ты расчувствовалась, и слезы зачем? Не на войну ведь провожаем. Ну, уезжает на три года, что же такого: они, года-то, быстро бегут…
Когда поезд тронулся, дед Николая, высохший, восьмидесятилетний старик, крикнул:
— Ты, Николка, людей люби и они тебя будут любить!..
…Николай встрепенулся, провел ладонью по лбу, отмахиваясь от воспоминаний. Угли в печке начали потухать. Свеча устало клонилась, фитилек с черной окалиной прилег. В палатке был полумрак. Лиц спящих нельзя было рассмотреть, но по спокойным вздохам и по причмокиванию губ Николай понял, что наступил самый сладкий сон. Он поправил тулуп на Снегиреве и вышел из палатки. Принес большую охапку дров, наложил полную печь. Подкладывать пришлось несколько раз. Спать лег под утро.
2
Пошел семнадцатый день, как они выехали из Мовданска. Выдался он на редкость солнечный. Идти пришлось в темных очках.
На этом участке по берегам Уракчала возвышались пологие увалы, заросшие лиственницей, за увалами теснились все те же остроконечные сопки и угловатые гольцы.
Кругом было тихо и мертво, как на луне…
Одинцов, Богжанов и еще четыре человека шли впереди каравана, оставляя за собой шесть параллельных борозд. Одинцов, самый маленький, быстро перебирал ногами, как будто не шел, а катился. Недаром его прозвали «колобком». Этот «колобок» целыми днями сновал от нарты к нарте, шутил с техниками, с рабочими и каюрами.
Одинцов остановился, сбросив рукавицу, показал на сопки, похожие на огромные сахарные глыбы.
— Красота! Восьмую зиму я здесь, а налюбоваться так и не могу! Все-таки радостно, что с нашим приходом плотность населения в этой глухомани уже не равна нулю…