Вот такой-то столбик на этой сопке и построил Снегирев две недели тому назад. Над ним поставлена четырехногая пирамида высотой в шесть метров. На верху ее — «оперение» из обожженных досок, похожее на птичий хвост.
Миленин и Степан в сопровождении одного рабочего прибыли сюда накануне. Лошадей пришлось оставить у подножия. Подъем на сопку очень крут и сложена она из одних угловатых камней. На что уж цепки якутские лошади, но и они оказались не в силах сделать дальше ни одного шага. Все необходимое для работы — инструмент, рацию с питанием, воду, продукты и лагерное снаряжение — внесли на себе.
На самой вершине подходящего места для палатки не нашлось. Она была поставлена на склоне, шагов на восемьдесят ниже пункта. Инструмент успели установить засветло.
Наступил вечер. Основательно закусив, Миленин и Степан поднялись на пункт. Рабочий остался в палатке. Его обязанности сейчас заключались в заготовке дров и кипячении чая, который могут потребовать каждую минуту.
Миленин в шерстяном свитере, в валенках и с непокрытой головой бесшумно двигается вокруг инструмента, временами освещая ручным фонариком микроскопы, и производит отсчеты.
Вот уже второй час они производят определение широты этого пункта по звездам. Большой объектив инструмента с изломанной трубкой наведен на северную сторону неба. Миленин сосредоточен, движения его плавны. Все рассчитано до долей секунды. Бросив взгляд в астрономический ежегодник, что лежит на ящике, он опять склонился над инструментом, осветив микроскопы у вертикального круга. Правая рука впотьмах безошибочно находит нужный винтик, и труба делает совсем незаметный сдвиг в вертикальной плоскости. Но от такого маленького сдвига ось трубы инструмента, своим продолжением уходящая в бесконечное пространство, там, в далеком звездном мире, описывает неизмеримое расстояние.
Миленин взглянул в трубу, опять быстрый взгляд на хронометр и про себя считает секунды. Взгляд его не отрывается от слабо видимой звезды, которая медленно приближается к вертикальным нитям сетки инструмента. Миленин весь во внимании. Он даже перестал дышать. Вот, уловив короткий миг, он говорит вслух отсчет. Опять быстрый взгляд в ежегодник, чуть повернул инструмент и впился в окуляр. К сетке нитей приближается другая звезда этой пары, находящаяся в южной части неба и выхваченная из миллиарда звезд, которые мы видим.
Работает Миленин, как автомат. Он весь поглощен делом.
Степан Беда сидит в двух шагах от него. Перед ним лежит журнал, в который он записывает отсчеты, продиктованные Милениным. Сидеть молча ему надоело, и он то и дело порывается что-то сказать. Но Миленин каждый раз его останавливает:
— Сейчас я глух и нем.
Сделав последний отсчет, Миленин выпрямился и закурил:
— Плохая ночь! Когда только потемнеет по-настоящему! На что уж Полярная — второй величины — и ту еле видно…
Говорили они вполголоса. Почему-то казалось, что стоит заговорить в полный голос, или крикнуть, как сразу же что-то произойдет.
— Великое дело, если человек специальность свою полюбит, — заговорил Степан серьезным тоном.
— Ты разве не любишь?
— Люблю, пока в ней не разбираешься, пока непонятно. А как только станет все ясно — сразу же и охладеваю. Интересно, при коммунизме люди тоже будут всю жизнь заниматься одной работой?
— На этот вопрос сразу не ответишь. По-моему, в этом не будет тогда необходимости. Ведь труд во много раз облегчится, большую часть работы, которую сейчас делает человек, будет выполнять машина… Ну, а человек будет уметь управлять разными машинами… Что ты вдруг об этом заговорил?
— Да так, вспомнил… Одинцов на базе рассказывал, что труд геодезистов по расходу сил и энергии стоит на втором месте за летчиками. А мы вот месяц шпарим без выходных. Сегодня день ехали, а ночь напролет работаем. Богжановские ребята тоже говорили, что не признают дней отдыха.
— Зимой наверстаем, отдохнешь как следует, — ответил ему Миленин.
Миленина и самого, как только прервал работу, начало клонить ко сну. Он знал, что ночью с часу до трех — самый трудный переломный момент, а потом человек разгуляется и чувствует себя бодро.