Оставшись в палатке один, Солодцев откинулся на спину. Ему хотелось забыть неприятности дня. Мучила жажда. Он мечтательно подумал: «Сейчас бы кружку жигулевского»! Затем начал припоминать свои любимые блюда. Будучи не в силах переключить мысли на что-нибудь другое, он почувствовал зависть к людям, живущим в городах. Он завидовал решительно всем, кто имел возможность ходить по настоящей дороге, ездить в вагоне, кто мог пойти в кино, а в выходной день поехать на многолюдный пляж и побывать на даче под Москвой. Отец Солодцева, председатель одной артели, где вязались дамские кофточки, в войну купил полдачи. Фантазия его как наяву воскрешала то одно, то другое знакомое местечко в большом городе.
В эту ночь он долго не мог уснуть. Черт его дернул поехать сюда! Люди живут в нормальных квартирах, спят в кроватях. Ездят на службу в метро. А тут! Завтра опять ползи на сопку. Четвертый раз! И ведь никто это не оценит. От Богжанова, пожалуй, дождешься! Ему нужны процентики, план!.. Серые люди. И потребности у них ограниченные. Сидят после работы у костра, чай пьют, побасенки рассказывают и довольны. Мыслители!..
…На следующее утро Солодцеву не пришлось идти на пункт Обус: моросил небольшой дождичек. В палатку к нему никто не шел.
Солодцев при всяком удобном случае любил философствовать, блеснуть своими знаниями. Часто рассуждал он о народе, его силе, приводил примеры из истории. Но все как-то чувствовали, что в этих словах нет души. Солодцев мог много говорить о путях нашего развития, приводил высказывания философов, но, как правило, не касался насущных вопросов дня. Он не умел анализировать, не вдумывался в сущность событий, не знал и, главное, — не любил людей.
Ему отвечали тем же. Не лишенный наблюдательности, Солодцев видел, что народ от него что-то скрывает, не высказывает всего. Такие, как Снегирев, с ребятами на «ты», с ним у них и улыбки, и откровенный разговор, а с Солодцевым ни одного слова по душам. Единственным и самым верным другом у него была только жена. «Надо бы сходить к ней, — подумал Солодцев. — Тут ведь недалеко». Но дождь еще моросил и не хотелось выходить из палатки. Аркадий позвал в палатку рабочего, которого угощал накануне.
— Может, голова болит? Могу вылечить…
Тот не заставил себя упрашивать. Известный в партии пьяница, он уставился на Солодцева заискивающим взглядом. Аркадий повел разговор дальше только тогда, когда у гостя глаза совсем осоловели.
— У меня есть дело к начальнику нивелировочного отряда. Надо отнести ей записку. Ходу до них всего два-три часа.
На другой день Ирина Сергеевна пришла к мужу. Скинув мокрый плащ, она присела на кровать, тревожно склонилась к Аркадию:
— Что с тобой, милый?
Аркадий потянулся к ней:
— Дорогая, хорошая… Пришла. Что-то плохо мне. Даже и не пойму в чем дело.
— Ну, что ты! Вид у тебя хороший. Загорел, обветрился… — гладила его лицо Ирина. — Что болит у тебя? Простудился?
Солодцев стал что-то мямлить, притягивая Ирину к себе.
В эту минуту в палатку без спроса вошел Володя — мокрый с головы до ног. Он сурово, с укором сказал Солодцеву:
— Напоили рабочего и сгоняли… Явился чуть жив, весь в ссадинах. Языком еле ворочает.
— Я его не поил! — вспылил Солодцев. — Сам напился. А распоряжаюсь здесь я.
Ирина пристально посмотрела на мужа. Пьяный рабочий, пришедший к ней вчера с запиской, требовал «сто грамм за труды», шумел и своего добился. Она хотела взять его с собой, но не могла разбудить.
Когда ушел Снегирев, она испытующе взглянула в глаза Аркадию.
— Ты мне писал, что болен. А от тебя тоже спиртом попахивает…
— Аринка! — начал оправдываться Аркадий, но Ирина встала и сдавленным голосом сказала:
— Замолчи… замолчи! Я тебе сейчас нужна как женщина — и только!.. Сам опустился, рабочих портишь — спаиваешь. Что подумает Николай Петрович?
— Я этого ждал, — усмехнулся Солодцев. — Давно замечаю, что он к тебе неравнодушен. Да и ты… — Он схватил ее за руку, привлек к себе и стал целовать, шепча:
— Я тебя никому не отдам! Понимаешь, никому, никому!
Ирина смирилась.
Утром она покидала их лагерь усталая, немного подавленная присутствием посторонних, безропотно приняв прощальный поцелуй мужа. Но где-то в глубине ее души лежал холодок и затаенная обида.
4
Стояли последние дни июля. Солнце грело по-южному. Небо было совершенно чистое, без единого облака. Изредка набегали слабые порывы ветра, и на деревьях слегка шелестели листья. Горный воздух был наполнен легким голубоватым светом, который шел от ледников, лежащих в ущельях, от наледей, не успевающих растаять за лето. Вода в ручьях и ключах тоже была окрашена в небесный цвет.