Выбрав вчера пункт на север от Дюмеляха, сделав все зарисовки, измерения и поставив флаг, Николай посмотрел вниз и покачал головой:
— …Кишки надорвут!..
Он решил обследовать другую гряду, чтобы выбрать вершину с более пологим подъемом.
— Предположим, выберу вон то место, — рассуждал он, — тогда прямой смысл сюда не возвращаться, а продвигаться вон по тому ключику. Похоже, ехать по нему можно. Перевалим этот «утюг» (хребет, на котором находился Николай, очень походил на утюг), и до гряды останется каких-то три — четыре километра.
Решено — сделано.
Николай пошел вперед, ведя в поводу своего любимца Бурого. Жеребец был проворен, силен, как лось, и отличался лютой ненавистью к другим жеребцам. Как увидит их — мускулистое тело заходит ходуном, глаза нальются кровью, и Бурый становится похожим на зверя. Но в работе был незаменимым. Понукать его не приходилось. С легким вьюком он временами опережал Николая, часто оборачивался назад и ржанием подзывал кобылку, которую вел Слепцов.
Николай за последнее время сильно похудел. Не было дня, чтобы он не сделал тридцать, а то и больше километров. Уже пять дней он не брился и когда посмотрел на себя в маленькое зеркальце, увидел смуглого, длиннолицего человека лет сорока. Карие глаза запали.
— Бородка мне пойдет, давай оставлю, — усмехнувшись решил он.
Он шел к намеченной гряде, изредка поправляя винтовку на плече. Через час ходьбы они оказались в трехстах метрах от верха хребта. Подъем, издали показавшийся не очень крутым, на самом деле был очень тяжелый.
— Вот это заехали! — пробормотал Николай.
Обогнув большую кучу высоких гольцов, они стали подниматься по крутому скату, где не было крупных камней. Николай и Слепцов находились на высоте, близкой к двум тысячам метров. Подъем стал еще круче, началась полоса осыпи.
— Еще бросок, и будем на верхотуре, — подбадривал себя Николай. Слепцов был от него в пятидесяти шагах. Он посоветовал Николаю вернуться, но Богжанов не послушал его.
— Вот оно — рядом! — тяжело дыша проговорил Николай.
До хребта и в самом деле оставалось не больше ста метров. Он сильно дернул за повод Бурого и, наклонившись, почти бегом устремился вперед.
Потревоженные камни густой массой поползли вниз. Камни ударяли о щиколотки, но он не чувствовал боли. Он так низко склонился, что, казалось, бежал на четвереньках. Николай не замечал, что топтался на месте. А камней ползло все больше, больше… Вдруг все смешалось. Прижатый к лошадиной груди, Николай поехал вниз. Жеребец, испугавшись лавины, рванулся и наступил Николаю на левую ногу. Страшная боль пронзила все тело. Николай выпустил повод, обернулся и ударил Бурого по голове.
— Эх, скотина!.. Что наделал!
Все это произошло мгновенно. В следующий миг он сделал несколько прыжков в сторону, куда свернул Слепцов.
Выйдя на безопасное место, Николай с помощью Слепцова сделал себе перевязку. Бинта не оказалось, и рану перевязали рукавом нательной рубашки. Спуск с горы занял времени вдвое больше, чем подъем. Уже под вечер у подножия ее, в кустах стланика Слепцов поставил палатку и развел костер.
Собака Дамка с томной мордочкой, виляя хвостом, ластилась то к Слепцову, то к Николаю. Николай дважды ее отмахнул от себя, когда писал записку Глыбову.
Слепцов попил чайку, взял записку и поехал на своей кобылке. Бурый, верный своему характеру, пошел за ней. Вскоре вслед за Слепцовым убежала и Дамка. Николай долго звал ее, но Дамка не вернулась. Он остался один.
Ночь наступила быстро. С приходом темноты стало грустно, страшновато. Начали одолевать думы. Вспомнил фронтовую жизнь, детские годы, встречу с родителями после пятилетней разлуки. Подъезжая к родному городу, он живо представил себе отца — паровозного машиниста, типичного волжанина с рыжими солдатскими усами. Он слыл страстным рыболовом и любил «водить компанию». Мать, Анна Федоровна — полная противоположность ему. Женщина крутого нрава, она дружила с немногими, в обращении с людьми была суха, и ее побаивались не только дети, но и взрослые.