Пять бородатых мужчин в сильно потрепанной одежде спрыгнули с коней и вразвалку, на онемевших ногах, подошли к обрыву. Один из них встал на четвереньки и, наклонившись над Вехиным, крикнул:
— Кого, Бульба, замуровываешь?
— Трех гусей, — ответил Вехин. — Начинил кашей с маслом, завернул в тряпку и вот впихнул.
— Где же ты их взял? — спросил другой рабочий.
— Как где? Известно не в магазине. Сходил на охоту, с двух выстрелов трех ухлопал. Один самец здоровенный, наверно, фунтов двадцать будет. Мы с Николаем Петровичем так и решили, каждому отряду дать по гусю.
— Отрядов-то пять…
— А вот сегодня подведем итоги, кто как работал. Дадим самым работящим, известное дело! — ответил Вехин и с опаской посмотрел на палатку, из которой вышел Богжанов.
— Да, закуска хорошая, — сказал рабочий, глотая слюну.
— А у тебя что есть? — тихо спросил Вехин, повернувшись в его сторону.
— Как не быть? Понятно, есть.
— Что же ты молчал! Давай со встречей, с дороги — по маленькой. А там, так и быть, может по итогам окажетесь на последнем месте, но большого гуся отдам вам…
Рабочий недоверчиво посмотрел на Вехина, но потом спрыгнул к нему вниз.
Через два часа во главе с Набокой подъехал глыбовский отряд. Ребята обошлись с Вехиным холодно, никто даже не подал ему руки.
В лагере стало людно. Палаток было уже пять. Выросла маленькая улица. Слышались громкие голоса, кто-то затянул песню.
Володя Снегирев сидел у Богжанова и торопливо рассказывал:
— Мы сидим на пункте день, второй. Погода, сами знаете, какая. Ветер сильный, но мы от него отгородились: из камня вал выложили. Видимость замечательная! Дело идет к осени, начнутся дожди — и работе конец! А мы четыре дня хорошей погоды потеряли. За это время был бы готов еще пункт, а то и два. — Он покрутил головой и продолжал: — Как вы, не знаю, но по-моему, Карпова надо выгнать.
Зашел разговор о Вехине. Снегирев попросил, чтобы его направили к нему.
— Будет у меня он работать, — убеждал Володя.
— Может, направить его в другой строительный отряд? — намекнул помощник Снегирева. Николай усмехнулся.
— Поздно приехали, тут была такая перепалка. Выманил у рабочих спирта, обещал им жареного гуся, а, оказывается, он еще летает…
— Это он! — встрепенулся Снегирев и повернул голову туда, откуда доносилась песня.
Вехин в это время месил очередное ведро теста и пел песню — самозабвенно, так, что было слышно за километр, оплакивая судьбу «Гали молодой»…
Богжанов и все присутствующие в палатке невольно заулыбались.
— Чудно, право, — проговорил Володя, пожимая плечами. — Не могу на него злиться и все…
— Не знаю что с ним делать? — промолвил Николай, потирая висок. — Выбросить человека за борт — дело легкое. Но при спасении утопающего иногда сами спасающие тонут…
В лагере залаяли собаки. Кто-то подъехал. Володя высунул голову наружу.
— Ирина Сергеевна! — радостно крикнул он.
Все кинулись к выходу. Николаю тоже хотелось пойти но он сдержался и вышел позже всех. Его тянуло побежать к месту, где остановились всадники, но он сказал себе: «Молодой человек, не дури!» — и раздавил пальцами горящую папироску, не почувствовав ожога.
Впервые за лето партия собралась в одном месте. То здесь, то там раздавался смех, шутки. Царило неподдельное веселье. Рады бывают встрече, очень рады люди вот такой маленькой группы, как триангуляционный отряд из пяти человек, когда встречают своих ребят! Они как будто пришли домой, где их ждали родные, о которых они сильно, сильно скучали. Казалось бы, ничего особенного не произошло: встретились в тайге, в горах, в тех же палатках, у костров — обстановка привычная. И все же народ радовался!
После первых минут радостной встречи жизнь в лагере пойла своим чередом. Ремонтировали седла, перековывали лошадей, чинили обувь и одежду, приводили в порядок полевые журналы, чертили схемы, проверяли вычисления. Вехин делал третью выпечку хлеба. Один лишь Карпов жил особняком, не выходил из палатки и мастерил портсигар.
Вечером весь народ собрался у костра. Беседа как-то незаметно перешла в собрание. Все настаивали на том, чтобы обсудить поведение Вехина и Карпова. Глыбов держался в стороне. С надрывом кашляя, похудевший, он кутался в полушубок. Застарелая малярия, дремавшая все эти годы, снова выматывала из него силы. Он о своих недомоганиях никому не говорил, но тут и без слов все было ясно. От прежнего Глыбова остались одни глаза — большие, спокойные, добрые.