Впервые за все лето ели не лежа, а за столом. Не было ни одного, который бы жаловался на отсутствие аппетита. Ведро супа опорожнили в момент.
— Подбавь, браток! — обращался Вехин к Феде, который помогал Ирине подавать на стол. — Ты не скупись; русский человек самый гостеприимный. Я тебе на днях оленя завалю.
— Домашнего? — подкусил Набока.
— Оленя не спросишь и на лбу у него не написано, домашний он или дикий, — ответил Вехин.
— Смотри! — погрозил Нурдинов. — Узнают пастухи, пристрелят…
Вечер провели весело. Слепцов был за тамаду. Тамада всегда был скуповат, он знал цену продуктам в тайге, но сегодня расщедрился: всем поднес по сто граммов спирта. Стояли банки с консервами, миски, наполненные олениной, жареными глухарями и куропатками.
Вехин, выпив свою порцию, попросил добавку, но получил отказ. Но ему все же повезло. Ирина отдала ему свою порцию.
— Такую бы мне сестру! — вздохнул Вехин. — Вот это сестра, так сестра!
Набока сидел молча, не спуская глаз с Ирины. Нурдинов в раздумье говорил:
— У нас в Татарии, наверно, с полей все убрано, картофель копают. Интересно, какой в этом году урожай?
Всем хотелось узнать, что происходит на белом свете, но от средств связи остались одни батареи. Рация лежала где-то на дне Олона, а радист Набока занимался постройкой тригопунктов.
Богжанов слушал разговоры и думал: «А все-таки мы свое дело сделали. Первая задача решена. Сидим у самой Дедушкиной лысины». Он на минуту прикрыл глаза и ему почти зримо представилась местность, что лежала между Олоном, Дюмеляхом и Уракчалом. Площадь ее шестьдесят тысяч квадратных километров! И на этой площади живет всего 300—400 человек!
Николай открыл глаза, оглядел людей и, выждав, когда разговор утих, в раздумье проговорил:
— Сколько предстоит дел в этом крае! Наша экспедиция — только разведывательный отряд. Чтобы вызвать к жизни этот край, извлечь богатства из его недр, нужны тысячи рук! И, может быть, вот к этому дому, который выстроили Федя и Шура, будут экскурсии ходить: вот, мол, с него начал новую жизнь этот край!
12
На другой день, едва рассвело, люди завьючили лошадей, и отряды выступили в поход — каждый по своему маршруту.
Было свежо. За ночь на деревья густо осела изморозь, и ветки казались осыпанными белой мукой. Солнце еще не показывалось, лишь высоко в небе виднелся розовый луч, пронизывающий острием перистые облака, дремотно парящие над вершинами гор.
Богжанов без шапки, в телогрейке, накинутой на плечи, стоял на крыльце.
— В добрый путь! В добрый путь! — говорил он махая рукой.
Люди, отдохнувшие в доме, быстро шагали заиндевевшим леском в сторону сопок. Маленькие, приземистые лошадки, начавшие обрастать длинной шерстью, частыми короткими шажками семенили за ними.
Сколько раз вот так Николаю приходилось провожать своих товарищей! Пора бы привыкнуть. Нет, он каждый раз волновался.
Последней покидала домик Ирина Сергеевна. Перед тем как попрощаться, она посмотрела Николаю в лицо, хотела сказать ему что-то, но не решилась. Всю ночь она не сомкнула глаз. Временами сознание заволакивало дремотной паутиной, но мысли одна другой горше тиранили мозг. Все последние недели она жила мечтой, что муж вернется, но лето прошло, наступила осень, а его все не было.
«Лучше бы уж совсем не приезжал, чем явиться к шапочному разбору», — думала она. В то же время ей было больно оттого, что никто из работников партии не вспоминал о Солодцеве, как будто его не существовало. К ней самой все относились с такой предупредительностью, которая более походила на ухаживание. Жорж Набока в ее присутствии робел и таращил глаза. Снегирев, наоборот, старался блеснуть своей удалью и без конца напевал песни. Ирина все чаще замечала обращенный на нее задумчивый взгляд Богжанова.
Эту ночь она спала на одной скамейке с Николаем — голова к голове. Чуть задремав, Ирина вдруг почувствовала, что его рука легла на ее голову и тут же быстро отдернулась. Преднамеренно это было сделано или во сне, Ирина не знала. Утром Богжанов по-прежнему был спокоен и в поведении его не было и намека на ночной случай.
«Вероятно, сделал он это нечаянно, во сне», — с облегчением подумала Ирина. Но в то же время ей почему-то было жаль, что это только во сне. Богжанов понравился ей с первого дня знакомства, как нравились и другие смелые, волевые люди.
Прощаясь с Богжановым, она не утерпела и попросила его быть осторожным.
— Я буду жить триста лет! — засмеявшись, ответил Николай. — И потом ради кого себя беречь?