— Николай Петровича видел?
— Нет. А что?
Старик нахмурился, по-молодому поднялся со скамейки и стал торопливо одеваться.
Богжанов долго лежал в беспамятстве. Затем какая-то неведомая сила, как на пружинах, подбросила его и поставила на ноги. Он ошалело поводил главами вокруг, весь содрогаясь от нервного озноба. В голове была пустота. Было дико и странно, что кругом стояла тишина. Николай схватил ружье с поломанным ложем и, не раздумывая, бросился к реке, чтобы перебраться на другую сторону.
Шагая через речку, дно которой было покрыто крупными, скользкими валунами, он не раз падал и с жадностью пил воду. Выйдя на берег, Николай остановился, чтобы отдышаться, и только сейчас его слух уловил доносившийся издалека лай собаки. Николай направился в ту сторону, но, сделав несколько шагов, остановился, посмотрел на сломанное ружье. На его лице появилась горькая усмешка. «Бедный Норд!» — с горечью подумал он.
Николай глубоко вздохнул и почувствовал боль в спине. На голове нащупал ссадины и корку спекшейся крови. Подступила предательская слабость. Руки и ноги сделались неимоверно тяжелыми. Идти на помощь Норду в таком состоянии было явным безрассудством. Прошла еще одна минута, и лай собаки затих. В тайге опять воцарилась мертвая тишина. Впервые он ощутил около себя пустоту. Подобного состояния Богжанов никогда раньше не испытывал.
Он повернулся и, движимый каким-то слепым чувством, пошел в ту сторону, где работала Ирина Сергеевна, хотя знал, что до нее идти в два раза дальше, чем до дома…
…— Смотрите! Кто это? — вскрикнула перепуганная Ирина, обращаясь к своему рабочему. — Николай Петрович?!
Вид Богжанова действительно был ужасен: в разорванной одежде, с кровоподтеками на лице, без кепки, с взлохмаченными волосами, торчащими во все стороны, он шагал медленно, опираясь на ствол ружья, как на палку.
Ирина подбежала к нему, обхватила рукой и повела к лагерю.
— Ничего, ничего, я сам, — пытался бодриться Николай.
— Помолчите, — строго сказала Ирина, и в голосе ее Николай уловил что-то матерински-нежное.
Ирина быстро сделала ему перевязки и уложила на свою постель.
— Что-то с Нордом? — спросил Николай.
— Отдыхайте, — остановила его Ирина. Она сидела рядом, присмиревшая и опечаленная. А маленькое существо, отцом которому был Аркадий, вот уже несколько дней напоминало о себе легкими толчками.
14
День выдался на славу, в небе не облачка. Голубой воздух был настолько прозрачен, что горы, удаленные на сто и больше километров, казалось, находились совсем рядом. Нежная синь, как вуалью, прикрывала посеребренным инеем вершины сопок и хребтов. Небесный купол далеко отодвинул кромку горизонта, и перед взором Богжанова открылась редкостная по красоте картина. Хребты, как допотопные животные невиданной величины, улеглись на вечный покой, окаменели, и спины их покрылись наростами. Куда ни посмотришь — гранитные скалы, обрывы, пропасти бездомные, нелюдимые ущелья.
Как только Николай поставил ногу на перевал Дедушкина лысина, он заволновался и левой рукой взялся за грудь. Горячим взглядом окинул безбрежную даль, и лицо его расплылось в счастливой улыбке.
Володя Снегирев порывисто сдернул с головы шапку и повернулся к Богжанову. В его голубых глазах играла веселая улыбка. Володя не мог стоять спокойно. Николай, с белой повязкой на голове, похудевший, порывисто шагнул и обнял за плечи Снегирева. Володя подхватил под руку Глыбова, тот Жоржа — выросла стена из двадцати человек. Сердца стучали сильно, готовые вырваться из груди. Не от крутого подъема, нет! Это был уже закаленный народ. Глаза у всех немного запали, отчего казались больше и во взглядах читалась настороженность, удивление и молодой задор.
На самом перевале Дедушкина лысина было голо. Камень на камне. Каким-то чудом уцелело единственное засохшее деревце, высотой меньше роста человека. Чем оно питалось, в каком веке засохло — кто его знает… На сучке трепыхался лоскуток материи, который от времени совсем выцвел. Этот лоскуток говорил, что здесь кто-то когда-то проходил.
Николай подошел к дереву, осторожно взялся за него рукой. Внимательно рассматривая лоскуток, он подумал: «Может, его привязал коллега-геодезист, который и дал название перевалу — Дедушкина лысина.