2
Из партии Богжанова в Едникан уезжал один Глыбов. Лихорадка выматывала из него последние силы и приходилось удивляться, откуда он берет способность передвигаться и говорить. А говорить ему приходилось много. Как-то само собой получилось, что в его палатке установилось посменное дежурство работников партии. Скромный, никогда не повышающий голоса, с добрыми, немного грустными глазами, он полюбился всем за чистоту мыслей, ровное обхождение. Заядлые здоровяки, вроде Набоки или Нурдинова, проведя в его палатке час или два, уносили в себе новые силы. Часто навещал Глыбова Слепцов. Приносил ему какие-то снадобья, приготовленные из трав. Чтобы найти эти травы, он часами рылся в снегу. В плохую погоду, когда всю местность накрыли тучи и валил густой снег, Слепцов ушел на охоту. Перед этим заявил Богжанову, что спасти Глыбова может горячая оленья кровь. В лагерь вернулся он на второй день, ужасно расстроенный от постигшей его неудачи.
Часто бывал у парторга и Богжанов. Как-то незаметно для него разговоры их кончались спорами.
Глыбов говорил тихо, задушевно. Богжанов, порывистый в движениях, со взглядом немного исподлобья, нет-нет срывался на резкий тон. Вообще-то Николай обладал такими же качествами что и Глыбов, но угловатый характер и горячий ум толкали его порой к поспешным выводам.
Накануне отъезда Глыбова они опять поспорили. Разговор зашел о том, что в базисной партии у части людей появилось местническое настроение: это мой план и дальше ничего не хочу знать. Причины этого Глыбов видел в одном, а Богжанов — в другом.
— Там потому разброд, что демагоги играют первую скрипку и ими дирижирует сам начальник, — сердился Николай. — Он уже не в силах применить к подчиненным меры принуждения. А раз так — надо ждать безвластия, анархии, кто куда…
— Сила в коллективе! — возразил Глыбов.
— Верно, сила в коллективе, — согласился Богжанов. — Но в коллективе должно быть ядро из самых лучших, которые бы держали всех безвольных, шатающихся…
Спохватившись, что он опять горячится, Николай рассмеялся:
— Опять мы с тобой сцепились, Анатолий. А ведь ты уезжаешь.
— Ничего страшного, — улыбнулся Глыбов. — Со спорами интересней и полезней. — Мне говорили ребята, что Ирина отказалась ехать? — после небольшой паузы спросил он.
— Отказалась, — ответил Николай, с трудом подавив улыбку.
Радость, про которую нельзя было рассказать, которую приходилось скрывать, которая заставляла учащенно биться сердце, эта радость Николая смущала и делала робким. Он стыдился поведать о ней даже своему лучшему другу Хасану Абдулову.
Выйдя от Глыбова, — время было позднее, в лагере уже погасли огни, — он остановился у своей палатки, чутко прислушиваясь к ночи. Николай колебался. Закурил папиросу, жадно затянулся, бросил ее и торопливыми шагами направился к Ирине. В этот миг он ни о чем не думал, забыл все, что его окружало. Хотелось одного, чтобы Ирина принадлежала ему, смотрела только на него, улыбалась только ему и разговаривала только с ним. Неведомая сила толкала вперед.
Но едва он откинул полог ее палатки, на смену решительности пришло смущение. Выручила его Ирина.
— Я вас ждала, — просто сказала она, приглашая садиться. — Володя с Жоржем только что ушли. Спасибо, не забывают, а то вечер такой длинный…
В тусклом свете ее лицо выглядело грустным.
Богжанов облегченно вздохнул. Тревоги сразу же улетучились. Сидел он молча, наслаждаясь уютом ее полевой квартирки.
Палатка Ирины была такая же, как и все, но казалась ему особенной. Две оленьи шкуры лежали поверх хвои, накрытые одеялом. Подушка с чистой наволочкой. Свечка, укрепленная на палке, не кривилась. В мужских же палатках такие же свечи чуть моргали, не в силах пробить пелену табачного дыма.
— Чаю хотите? — спросила Ирина.
— Нет, нет, благодарю, — встрепенулся Николай и опять почувствовал учащенное биение сердца. Дикая сила дохнула на него дурманом. Николай смотрел на Ирину горячими, жадными глазами. Ему хотелось ринуться к ней, положить голову на ее грудь и крепко, крепко обнять.
— Я пришел, чтобы сказать все! — заговорил он торопливым шепотом и взял ее руку.
— Николай, я все знаю, верю тебе… — Ирина запнулась.
Весь охваченный жаром, потеряв над собой всякую власть, Николай рванулся к ней, стиснул и стал целовать волосы, лицо. Ирина молча сопротивлялась, а он не давал ей опомниться и пил из нее что-то сладкое и хмельное. Обессиленная, с разметавшимися волосами, Ирина испуганно оттолкнула его, уткнулась лицом в подушку и заплакала.