— Я что-то ничего не вижу! Слепнуть что ли начал?
— Я тоже ничего не вижу, — ответил Богжанов. — Что-то пляшет перед глазами. Будто бы все ровное, а вот взял немного вправо — и чувствую, что пошел вниз.
— Как твоя не понимает, — послышался сзади них голос Слепцова. — Первый снег: глазам очень плохо.
— Очки темные нужны, — прикрыл глаза рукой Богжанов.
— Кто же знал, что мы до зимы ходить будем? — откликнулся Нурдинов.
— Стой, начальник! — окликнул Слепцов. — Зачем очки?
Он снял свой мешок, порылся в нем и достал накомарник. Летом это был самый ценный предмет походного снаряжения. Но осенью все побросали свои накомарники, оставили кто где.
Только Слепцов сохранил свой.
Сейчас он аккуратно разрезал черную сетку на четыре части, взял один кусок и подоткнул его концом под шапку. Перед глазами его образовалась занавеска.
Все последовали примеру старика. Смотреть стало гораздо легче: свет уже не слепил так сильно.
Шли с большой осторожностью. Снег мигал миллиардами огоньков, прикрывая трещины, щели, острые углы. Склон сопки, по которому они подымались, походил на отполированный бок большущей сахарной глыбы. Но это была только видимость. Щели остались щелями, камни — камнями.
Прошли еще немного, и вдруг Нурдинов увидел, что идущий впереди Богжанов исчез… На белом искрящемся фоне виднелась одна только шапка. Нурдинов в испуге отпрянул назад. С помощью подоспевшего Вехина и Слепцова Николая вытащили из глубокой щели. Он долго вытряхивал снег из голенищ сапог, карманов и рукавиц.
Тропа, протоптанная ими на склоне сопки, имела много изгибов. Если по прямой от леса до пункта было километров пять, то они сделали не меньше восьми. По лицам катился пот, рубашки промокли.
Вот и вершина. Здесь дул пронизывающий ветер. Первое время они не чувствовали холода, залюбовавшись пейзажем, который открылся с высоты двух с половиной тысяч метров. Снег преобразил край. На месте суровых горных вершин появились терема и дворцы деда Мороза. Лишь холодное молчание и глухой шум ветра давал понять, что не бывает во дворцах пира, не услышишь там звона гуслей…
Первые минуты Богжанов и его товарищи стояли молча.
— Черт возьми, как хорошо! — немного отдышавшись, засмеялся Николай и облокотился на стремянку пирамиды.
Приступили к работе. Николай установил на столике теодолит. Он уже приступил к измерениям, но в это время в районе перевала появился самолет. Он сделал над перевалом два круга, затем, раскачиваясь и чуть снижаясь, стал приближаться к ним.
Обнаружить их было легко: четыре человека в темной одежде рельефно выделялись на белоголовой вершине. Летчик вел машину на бреющем полете. Поравнявшись с ними, он начал кружить так низко, что их обдало волной морозного воздуха. У Богжанова замирало сердце, когда машина на развороте, казалось, вот-вот уткнется носом в камни, упрятанные под снегом.
— Что он делает? Сумасшедший! — ругал он летчика, который опять положил машину на крыло и обогнул сопку.
С самолета махали. По жестам Николай догадался: спрашивают, как дела.
— На большой! — услышал он сзади себя крик Вехина.
Обернувшись, он увидел Вехина, показывающего летчику большой палец. Богжанов тоже поднял обе руки, оттопырив большие пальцы. Самолет взял курс на восток. Николай догадался, что он выслан на поиски геологов.
Самолет скрылся за отрогами гор. Нурдинов вздохнул и произнес:
— Вот и поговорили!
Николай смотрел в ту сторону, где скрылся самолет, и у него впервые проснулось чувство зависти к летчикам. Два-три часа — и они будут на базе. А покрыть такое расстояние на исхудавших лошадках — месяца мало.
Завидовать долго было некогда. Морозный ветер уже начинал пробирать. Николай взялся за измерения.
Остальные тем временем занимались кто чем мог. Нурдинов от нечего делать взял бинокль и стал осматривать округу. Потом передал бинокль Вехину:
— Кто может бродить по той горе? Посмотри-ка.
Вехин приложил к глазам бинокль и увидел несколько десятков темных точек, передвигающихся по склону сопки. До нее было не больше двадцати километров.
— Чудно! — удивился Вехин. — Люди — не люди, может, медведи? Что скажешь, отец? — спросил он Слепцова, подавая ему бинокль.
Старик бинокль взял, но к глазам не поднес. Он долго смотрел в ту сторону, куда ему показали и проговорил: