— В июле матушку похоронили…
Были и другие вести. Адресат заулыбался, покраснел и во всеуслышание объявил:
— Ребята, у меня сын родился!
К нему сразу полезли.
— А назвали как?
Нурдинов оглядел всех счастливыми глазами:
— Вовкой! — и вытер вспотевший лоб.
Во многих телеграммах в конце стояли имена: «Надя, Маша, Галя»… По подписям было легко судить о содержании.
Дороги, ох, как дороги были эти коротенькие телеграммы для тех, кто с июня и по октябрь работал и жил в горах.
Самым частым посетителем рации был Володя Снегирев. Отец у него погиб в первый год войны. Мать, эвакуировавшись в Куйбышев, умерла в сорок втором году. На руках семнадцатилетнего Володи остались две маленькие сестры. Он был для них наставником во время коротких наездов, единственным близким родным и кормильцем. Жили они со старухой, дальней родственницей, которая тоже была на его иждивении. Володя, как заправский семьянин, покупал сестренкам платья, пальто, ботинки. Бухгалтерия экспедиции ежемесячно переводила им из его зарплаты тысячу рублей. Старшая сестра уже училась в десятом классе, а младшая в седьмом.
Богжанов получил несколько телеграмм от сестры и от родителей. В телеграммах сообщали, что живут хорошо, но были очень обеспокоены его молчанием.
Миленин чуть ли ни каждый день получал телеграммы от жены. Приехала она в поселок Молодежный в августе. По слухам, она была писаная красавица. Миленин рвался к ней всей душой. Но и тут он оставался внешне невозмутимым: прочтет телеграмму — и никому ни слова, лишь улыбнется красивыми губами и слегка поведет рыжеватой бровью.
В один из дней пришла служебная телеграмма, которая, казалось, должна была огорчить его. Но на породистом лице Миленина не отразилось ни печали, ни огорчения. В телеграмме было сказано, что Миленин, как только встанут реки, должен выехать на оленях в район перевала Дедушкина лысина и произвести определение двух астрономических пунктов.
— Возьми меня в помощники, — обратился Богжанов к Миленину, узнав о телеграмме.
— Шутишь? — усмехнулся Миленин.
— Почему? Вполне серьезно.
— Начальство не согласится. К тому же побаиваюсь: не будет ли тесно двум медведям в одной берлоге…
— Удивляюсь я тебе, — задумчиво сказал Богжанов, — столько ты исколесил за лето, а на эту поездку смотришь, как на загородную прогулку…
Миленин пригладил волнистые волосы, разнеженно привалился к спинке дивана.
— Дороги мне всегда сулят что-то новое. Одновременно — это интересная работа. Хорошо жить в доме? Хорошо! И я говорю хорошо, приятно. Но все же мне чего-то не достает. Как будто ты всего достиг, ко всему пришел и дальше идти некуда… Понимаешь, исчезает цель, стремиться не к чему…
Их разговору помешал приход Степана Беды.
— Куда она запропастилась? Вот оказия, — говорил он сам с собой, остановившись у порога и простуженно шмыгая носом.
Степан долго искал что-то по карманам, путаясь в длинных рукавах полушубка. После того, как были выворочены все карманы и осмотрена шапка, он, наконец, вспомнил, куда была положена «оказия». Степан снял валенок и вытряхнул на пол измятую бумажку.
Это была телеграмма из штаба экспедиции. Она предписывала начальникам партий со своей документацией вылететь самолетом на базу экспедиции. Остальной инженерно-технический состав и рабочие, как только встанут реки, должны были выехать на оленях. Возглавить эту группу предлагалось начальнику базисной партии Четвероногову.
Телеграмма поступила в канун октябрьских праздников. В доме, юрте (которая превратилась в маленький клуб), в палатках шла подготовка к торжествам. Праздничное дыхание страны чувствовалось и здесь — в далеком северном краю. Не было, правда, многометровых кумачовых полотнищ, разноцветных гирлянд иллюминаций, но пятиконечные алые звездочки, укрепленные на юрте и на коньке дома, весело сияли по ночам. На фасаде дома был прибит плакат: «Миру мир!» Немного пониже — другой: «Вперед к коммунизму!»
И вот пришел праздник. Кремлевские куранты отбили полночь, московский диктор пожелал слушателям спокойной ночи, а здесь, в поселке Едникан, люди пробуждались ото сна, встречая новый день, который начал свой путь по необъятной территории страны.
Николай, свежевыбритый, в новом костюме, пришел в палатку, где накрывали стол для завтрака. Собралась вся партия. Николай поднял бокал, улыбнулся, тепло посмотрел в глаза ребятам, сказал:
— В городах, друзья, за праздничные столы собираются после демонстрации, а мы вот за завтраком собрались. Думаю, простят нам. За разведчиков! За великий праздник!..