— Пан директор занят и никого не принимает.
Прислушиваясь к разговору у ворот, пан Витер заметил:
— Вежливый народ эти русские, хотя и завоеватели.
— Освободители, — поправил Эдуард. — А как известно, между завоевателями и освободителями есть разница, особенно в поведении.
Пан Витер неопределенно кивнул головой, не то соглашаясь с ним, не то просто принимая его слова к сведению. Эдуард вспомнил, как шесть лет назад, когда он гостил у пана Витера, в Прагу вступили фашистские войска. Он и пан Витер стояли тогда на балконе дома и размахивали красными флажками с черной свастикой. А внизу, по брусчатой мостовой, отбивая шаг, шли, слитые в ряды, солдаты в зелено-серых мундирах с ранцами за плечами. Стояла гробовая тишина, хотя улицы были заполнены народом, который выгнали из домов встречать немцев. Пражане, скованные общим горем, не вскидывали руки в фашистском приветствии, не кричали «хайль Гитлер». Многие плакали, но Эдуард не испытал чувства горечи от этих слез, от того, что правительство Бенеша капитулировало перед Гитлером, что Чехословакию оккупируют фашистские войска. Не был этим огорчен и пан Витер.
— Эти мальчики в зелено-серых мундирах спасли наши капиталы, — сказал он Эдуарду.
Теперь, спустя шесть лет, пан Витер приехал в город, куда вступили русские войска. И Эдуард невольно подумал: не боязнь ли потерять капиталы, о которых говорил ему тогда пан Витер, привела его сюда?
В кабинете зазвонил телефон. Пан Ворлик поднялся и вышел. Едва он скрылся за дверью, как пан Витер склонился к Эдуарду и тихо сказал:
— Когда в доме все уснут, навестите меня, пожалуйста.
— Слушаюсь, — по-военному ответил Эдуард, склонив голову.
До прихода пана Ворлика они не произнесли ни слова. Вскоре тот вернулся и, садясь в кресло, сказал:
— Дорогой Ярослав, ты совершил путешествие из Прати сюда, конечно, не ради желания посмотреть, как наши соотечественники будут встречать советские войска. Ты, наверное, привез мне новые установки компании.
— Каких-либо новых, — пан Витер сделал особое ударение на слове «новых», — установок я тебе не привез. Продолжайте работать так же старательно, производительно, как и при немцах, — и, резко вскинув голову, посмотрел прямо в глаза пану Ворлику. — Это категорическое требование компании! Рур больше не может диктовать нам свои условия. Мы приобретаем самостоятельность! И вместе с ней — могущественных партнеров в лице стальных компаний Соединенных Штатов Америки. — Он сделал паузу, желая знать, как к его словам отнесутся пан Ворлик и Эдуард, но они молчали, сосредоточенно глядя на него. — До оккупации у нас с ними были хорошие деловые отношения. Перед ними мы должны и сейчас выглядеть солидно.
— Сегодня завод простоял вторую половину дня, — в голосе пана Ворлика проскользнули виноватые нотки, — и я не уверен, что после такого праздника, — он кивнул на балконную дверь, — завтра с утра смогу загнать рабочих в цехи.
— Сыграй на патриотических чувствах. — Ироническая улыбка тронула сухие бледные губы пана Витера. — Вспомни, как накануне вступления немецких войск в Чехословакию о патриотизме на все лады кричали лидеры партий. И ты брось лозунг: «Наша родина свободна! Отдадим свой труд родине и народу!» Ну как, звучит?
— О, да! — Пан Ворлик внимательно посмотрел на гостя, не понимая, шутит он или говорит серьезно. — Я непременно воспользуюсь твоим советом.
— Вот и хорошо. А теперь, господа, с вашего разрешения я хотел бы отдохнуть. — Пан Витер поднялся с кресла.
Пан Ворлик пошел его провожать.
Эдуард остался один, курил, без особого удовольствия пил вино и прислушивался к шуму на улице. Настроение у него было скверное. Если бы не слезная просьба отца и матери остаться с ними в городе, он бы сейчас был где-нибудь на западе страны и встречал не русских, а американских солдат. Еще недавно его друзья гестаповские офицеры уверяли, что оснований для тревоги нет, фронт далеко и, если он приблизится, то немцы до конца будут сражаться за фюрера и умрут, но не пустят русских в Чехию. И вот все рухнуло в считанные часы. Что-то теперь будет? Как поведут себя советские войска и эта восторженная толпа, встречающая их?
Эдуард поднялся, вышел на балкон, долго стоял, опершись на перила. Ему было горько от мысли, что доброе старое, к которому привык, разбито вдребезги. А осколки собирать и склеивать не стоит. Надо строить новую жизнь, приспосабливаться к новым условиям. Но какова она будет эта новая жизнь?
Эдуард осторожно постучал в комнату пана Витора. Тот сидел в кресле возле радиоприемника, из которого доносился восторженно-торжественный голос: