Фашисты отделили двадцать человек и повели к оврагу, женщины и дети начали кричать, потом затихли.
Впереди шел Захаров.
- Шнель... Шнель...
Людей поставили на краю пятнадцатиметрового обрыва. Фашисты подошли вплотную. При первом же залпе Никитин, Зайцев и Анатолий Сандулов прыгнули в овраг. Сандулова тяжело ранили, но все-таки ему удалось добраться до Евпаторийского отряда.
У обрыва остались трупы Николая Ширяева, Федора Педрик, Максима Пономарева, его сына Бориса, старика Захарова, его внука Вити, Любы Мартюшевской, инженера Федора Атопова и других.
Оставшихся в живых чаировцев фашисты под усиленным конвоем повели в Коуш, который был превращен ими в укрепленный бастион в горах. Одной шахтерке удалось бежать по дороге, и к вечеру она пришла в Бахчисарайский отряд.
Слух о событиях в поселке Чаир облетел все села Крыма. Тяжело переживали свое горе шахтеры, потерявшие близких. Они просились напасть на Коуш, где стоял гарнизон карателей.
Центральный штаб партизанского движения приказал отрядам четвертого района с приданными Алуштинским и Евпаторийским отрядами из третьего района захватить Коуш и разделаться с гитлеровским гарнизоном.
Штаб разработал план операции. Главное было - использовать внезапность. Начальник района капитан Киндинов был грамотным в военном отношении человеком. Он хорошо организовал разведку вражеского гарнизона, в отрядах учил партизан ночному бою. Штаб создал три штурмующие группы. Командиром одной из групп был назначен я.
Седьмого февраля направились в район казармы Марта. Наш путь шел через развалины поселка шахтеров. Еще догорали дома, сильный ветер развевал пепел. Мы молча без головных уборов прошли мимо пожарищ.
К вечеру наша штурмующая группа была в полном составе, в нее входили Алуштинский и Красноармейский отряды. Алуштинским отрядом командовал Иванов, директор винодельческого совхоза Кучук-Ламбат. Комиссаром отряда был секретарь Алуштинского райкома партии Василий Еременко - худощавый, в роговых очках, удивительно упорный и жилистый. В больших боях с карателями Еременко водил своих партизан в атаки, в критические минуты находил нужные, ободряющие слова, а главное, своим личным примером умел повести людей на самые трудные операции.
- Как, Еременко, дела? - я пожал ему руку.
- Хорошо, как видишь, на операцию собрался.
- А как здоровье?
- А шут его знает, не до этого... По правде сказать, забыл, что и болезни существуют. Наверное, партизанский отряд - лучший санаторий.
Мы долго ждали проводников из Бахчисарайского отряда. Партизаны улеглись на сырую землю, кое-где даже раздался храп.
Ночь была темная. Над Севастополем висели гирлянды разноцветных ракет. У Симферополя наши летчики повесили осветительные бомбы и пикировали на военные объекты.
Прибыли проводники, мы вышли в Коуш.
Стало как будто еще темнее. Идем медленно. С трудом пробираемся через колючие кустарники. Явно опаздываем. По плану мы должны уже находиться на исходном пункте, а мы даже не знаем, где село. С волнением, то и дело посматриваю на часы. Где-то далеко за холмами гудят машины. Не подкрепление ли в Коуш?
Без четверти два почти рядом с нами вдруг вспыхнула зеленая ракета, за ней серия белых. Это враг. Значит, село под нами.
Действительно, Коуш оказался совсем рядом. Я повел отряды к западной стороне, где надо было пересечь шоссе и железнодорожную линию. Все же мы опаздывали, густые заросли отняли у нас много времени.
Не успели взять нужную тропу, как в небо поднялась зеленая ракета, на этот раз приблизительно с места командного пункта Киндинова, начальника района. Сигнал - начало штурма.
- Бегом за мной!
На северо-восточной окраине села вспыхнуло пламя. Сейчас же занялся второй пожар. Это Бахчисарайский отряд! Он уже в селе и действует.
- Вперед, вперед! - тороплю людей.
По колено в воде мы перебежали речку. Кто-то плюхнулся в воду. В селе еще не слышно стрельбы, только все чаще вспыхивают подожженные бахчисарайцами дома...
Разгоряченные их первым успехом, мы бежали по улице.
Неожиданно прямо перед нами мелькнул красный свет, в темноте повис испуганный крик:
- Хальт!!
И вслед ему раздались сигналы, свистки. Длинная пулеметная очередь вырвалась из темноты с такой стремительностью, с какой вырывается туго сжатый воздух из лопнувшей резиновой камеры.
Громкие крики гитлеровских патрульных, истошные сирены автомашин, одиночные очереди из автоматов, пулеметов, хлопки ракет - все слилось в одно и предвещало длительную и горячую схватку.
В окна уже летели партизанские гранаты, вспыхивали короткие, как молния, отсветы, мелькали фигуры полуодетых фашистов.
- Муттер! Муттер! - не своим голосом кричал маленький солдат. Он с разгона упал на заснеженную землю, раскинув руки.
У речки захлебывались пулеметы.
Партизаны рассыпались. Хорошо освещенные пламенем пожаров, гитлеровцы бежали нам навстречу занимать окопы. С близкой дистанции мы открыли по ним огонь. Но и на нас обрушился град трассирующих пуль. Рядом со мной кто-то коротко простонал и затих.
Пожар уже охватил все село. Только на юго-восточной стороне было темно. Значит, евпаторийцев нет. Шел ожесточенный уличный бой. Все смешалось. Метрах в пятидесяти от нас лежали какие-то люди.
- Эй, евпаторийцы!
Ответом были длинные автоматные очереди.
Я очень отчетливо запомнил все подробности этого первого для меня ночного боя. Удивляло умение партизан действовать в этом кипящем огненном котле. Вот почти рядом со мной партизан поджигает двухэтажный дом, с балкона которого бьет пулемет. Поражает невозмутимое спокойствие партизана: дом никак не загорается, но он настойчиво делает попытку за попыткой поджечь его. Наконец, приволакивает большой камень и, встав на него, протягивает факел к деревянному карнизу. Ярко освещенный, не обращая никакого внимания на грохот и трескотню уличного боя, на светящиеся пули, которые шальными стаями носятся по улицам, партизан продолжает свое дело. Пламя охватывает балкон, вскоре он обрушивается на землю, и на его месте поднимается столб огня.
Стрельба то утихала, то опять возобновлялась с возрастающей силой, особенно в районе, где действовал Македонский. Фашисты сумели организовать и там крепкое сопротивление.
Противник несколько пришел в себя, и положение наше ухудшилось.
Прислушались... Выстрелы раздавались в северо-западной стороне все выше и выше. Значит, наши уже отходят.
Ко мне подбегают командиры отрядов, просят приказ на отход. Но я его не даю, - не имею права давать. Киндинов молчит. Разведка, посланная мною во все стороны, наших не нашла, кругом были фашисты.
Что же делать?
Десятки немецких автоматчиков, заняв высоты и опушки леса, прочесывали ущелья, выходящие из села.
Но вот три красные ракеты одна за другой взвились в предрассветное небо. Это сигнал отходить!
Но куда отходить? А если в центр села, а потом по шоссе и где-то свернуть в сторону? Только так. Враги этого не ждут.
- За мной! В село!
Мы бежали через дымные улицы, преодолевая вражеские заслоны. За нами катилась стрельба, но мы нашли лазейку и по старой забытой тропе выскочили в горы.
Рассвело. Медленно, очень медленно мы пробивались все выше и выше. Горящее село осталось внизу. По Качинской долине широким полотном стлался дым пожара.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Плотные белые облака длинными языками спускаются к ущелью Уч-Кош. Солнце ярко освещает полоску вечнозеленой растительности побережья. Вершина Медведь-горы, далеко выдвинувшаяся в море, покрыта пушистой шапкой облаков.
Теплое воздушное течение, поднимающееся от моря и нагретого февральским солнцем берега, разрывает массу облаков и, унося их ввысь, разбрасывает по небу кружевным узором.