Заместитель командующего партизанским движением Крыма Северский и комиссар Никаноров собрали всех действующих под Севастополем партизан на поляне Верхний Аппалах.
Я впервые увидел наших партизан, собранных в одну массу.
Стоят строем, отрядами, порайонно. Вот евпаторийцы и их командир Ермаков. Они народ боевой, а их командир - требовательный и заботливый человек. Рядом с тучным Ермаковым - маленький ростом, но смелый, подвижной, дважды раненный в лесу начальник штаба отряда Александр Махнев, которому Северский поручает особо важное задание. За Махневым стоят его диверсанты Вячеслав Бибичев, Николай Гордиенко и другие. Они только за последние десять дней совершили на отрезке дороги между Симферополем и Бахчисараем четырнадцать диверсий. В отряде Ермакова было заложено начало своеобразной горной тактики партизанской войны. В огне сражений выкристаллизовались неуловимые партизанские группы. Шесть-семь партизан с командиром и политруком во главе специализировались на диверсии, были снайперами, отлично умели организовать разведку прифронтовых дорог, гарнизонов.
Рядом с Евпаторийским - Алуштинский отряд. Им командует Иванов, высокий седой человек с лицом ученого, с сердцем воина. Сейчас он беседует со своим комиссаром Еременко. Лицо у комиссара усталое, только сквозь очки светятся добрые наблюдательные глаза. Еременко бережно протирает очки его преследует постоянный страх перед их потерей. Я продолжаю рассматривать партизан. Вот невысокий, с нависшими бровями, подвижной Павел Макаров - командир Симферопольского отряда. Он обходит своих партизан, подбадривает их, чтобы прямее смотрели и выглядели лучше.
Павел Васильевич Макаров - человек с романтической душой. В гражданскую войну он был в подполье, работал "адъютантом" у белого генерала Май-Маевского, написал об этом увлекательную книгу, в Крыму его знают многие.
Начался митинг. В круг вышел комиссар Никаноров, рядом с ним севастопольский летчик Битюцкий, который теперь чуть ли не каждый день садится на наш партизанский аэродром.
- Товарищи! Враг тянется на Севастополь, готовит штурм. Трудно будет защитникам, трудно будет и нам. Мы слились с севастопольцами воедино. Будем сообща отстаивать город-герой, какие бы тяжелые испытания ни выпали на нашу долю. А пока все на дороги! Уничтожать проклятого фашиста! Помешать ему группироваться! Позор человеку, который в эти трудные дни не отдаст всего себя Родине! - говорит Никаноров. Он обращается к летчику:
- Товарищ Битюцкий! Передайте севастопольским морякам, пехотинцам, летчикам, артиллеристам и всем, всем нашим людям, что партизаны клянутся отдать силы, уменье, а если нужно, и жизнь, чтобы победить фашистов! Правильно ли я говорю?
- Правильно! Клянемся!.. - раздался дружный ответ.
Гулкое эхо прокатилось в горах: Кля-нем-ся!!
Горячее июньское солнце с безоблачного неба нещадно поливает зноем крымскую землю. Накаленные камни пышут жаром. Многие горные реки пересохли.
Под ногами шуршат прошлогодние добела высохшие листья.
- Ку-ку!.. Ку-ку! - кричит в лесных зарослях кукушка.
Вражеские самолеты стаями летят на Севастополь... Вот уже третий день над городом стоит черная пелена, а в сумерках видны большие языки пламени. Гитлеровцы начали подготовку к штурму.
Прошли те времена, когда мы ходили на дороги за одной машиной. Теперь выходы только рейдовые. Используя гористую местность и густое сплетение зеленых зарослей, маскируясь и маневрируя, партизаны делают набеги на фашистов в самых неожиданных местах.
Никого не надо подхлестывать - люди рвутся в бой. Всех зовет Севастополь. В лагерях остались лишь слабые и больные. Возвращаясь с задания, боевые группы отдыхают, а затем, пополнив свои вещевые мешки и запасшись боеприпасами, снова уходят туда, где решается судьба Севастополя.
Однажды довольный и взволнованный дед Кравец, вернувшийся с первой операции после своего ранения, на которую старик напросился сам, долго глядел на меня, встал было, но, потоптавшись на месте, опять опустился на иглистую землю под сосной. Он все-таки отделался легко, если не считать, что перестал слышать одним ухом и перенес общую контузию. У него теперь частенько подергивалось лицо.
- Чего ты крутишься, дед?
- А я хотив спросыть, нельзя нам найты таку вынтовку... Ну, як ее... з биноклем?
- Снайперскую?
- Ага!
- Зачем?
- Добрэ було б со скалы на спуске по шоферу - бах!.. А машына сама в обрыв тилькы зашэлэстила б... А, товариш командир?
- Ишь ты, а кто же стрелять умеет?
- Знайдуться, ей-богу, знайдуться!
Мысль деда была интересной.
- Ладно, насчет снайперской винтовки попросим Севастополь, дадим радиограмму. Отдыхай, дед.
Мы послали радиограмму, и к вечеру следующего же дня нам привезли три снайперских полуавтомата.
Харченко долго вертел в руках лакированную новенькую винтовку.
- Добра штучка и сподручна. Я гарно стреляв из винтовки с оптикой, правда, из трехлинейной... На триста метров в блюдце попадал. Товарищ начальник, а шо, если я пойду? Выберу местечко на дороге и по фашистам... а?
- Да куда же вам, еле на ногах держитесь?
- На ногах! Да будь они прокляты, ци сами ногы! А если б я в самом Севастополе був? Ни, я пиду... На карачках поползу... Давайте мэни дида Кравца.
Взяв пятидневный запас продуктов, два старика отправились к Байдарским воротам на охоту за немецкими шоферами.
На рассвете седьмого июня небывалая по силе канонада подняла на ноги весь Крым. Начался третий штурм Севастополя.
С Куйбышевских гор мы наблюдали в бинокль за линией фронта. Виден наш левый фланг - Мекензиевы горы. Черный дым стелется над нами. Горит лес. Вереницы вражеских самолетов, отбомбившись, возвращаются на аэродромы. Внезапно канонада утихает. Вероятно, гитлеровцы пошли в атаку. До нас доносится дробь пулеметов. Наши бьют!
Целый день гудел фронт.
Ночью, как всегда, прилетел Битюцкий.
- Как в городе? - посыпались на него вопросы.
- Неплохо, товарищи, атаки отбиты. В одном только месте они вклинились на семьсот метров. Ничего, вышибут... Ох, и много же их пошло! Прямо валом валят за танками. Все пьяные. Говорят, немало их положили. Наши все-таки здорово приспособились. Правда, города уже нет. Взорвали, выжгли... После сегодняшней артподготовки мы думали, никого там и в живых не осталось. А как пошли фашисты в атаку, - все наши на месте.
- Молодцы севастопольцы! - восхищались мы, но тревога нас уже не оставляла. Ведь завтра гитлеровцы снова начнут...
Действительно, с рассветом началось то же самое.
Прошло три напряженных дня. День и ночь гудела земля под нашим Севастополем. На большой скорости пролетали "юнкерсы".
С Севастополем мы имели ежедневную радиосвязь. Иногда с Кавказского фронта прилетали тяжелые самолеты и сбрасывали нам продукты. Десятого июня нам сбросили триста комплектов красноармейского обмундирования, и днем произошел комичный случай.
Партизаны Алуштинского отряда, увидев наш самолет, как обычно, направились к Верхнему Аппалаху за продуктами и неожиданно обнаружили на всех тропах свежие следы: на мокрой земле отчетливо отпечатались шипы ботинок. А ботинки с шипами были и у фашистов. Алуштинцы не знали, что партизаны уже успели переобуться, и набрались страху, осторожно пробираясь к цели и ведя усиленную разведку.
Через несколько дней такие же следы сбили с толку гитлеровцев. Решив, что перед ними прошел их отряд, фашисты ни с чем убрались восвояси.
Северский получил из Севастополя радиограмму и немедленно вызвал меня.
- Город спрашивает: куда делась из-под Дуванкоя 132-я немецкая дивизия? Просят нас помочь ее разыскать. Как ты думаешь? Кого послать?
- На такое задание лучше послать женщин - на них охранники меньше обратят внимания.
Я вспомнил, что в Севастопольском отряде находятся пожилая женщина Климова и ее дочь Аня. До войны Климова работала директором Куйбышевского лесхоза, хорошо знает те районы.