…Я остановился, как вкопанный. Смотрел на "Москвич-408" перед светофором. Даже у нас, в бывшем Союзе, его давно уже было не встретить. А здесь он вот, пожалуйста, полюбуйтесь, блестит никелями, как новенький. "Ретро экземпляр", теперь он своей крутой дремучестью стал ближе к машине моей мечты, автомобилю на котором ездил Штирлиц.
Загорелся зеленый свет светофора, "Москвич" медленно, словно дразня меня, а может, давая времени вспомнить, тронулся вперед, плавно вписываясь в поворот дороги, ведущей к мосту над Эльбой.
– Что с тобой, тебе плохо, сердце? – перепугалась жена. – Тебе нельзя пить, нельзя пиво.
– Ну что ты, манжелка! – молчал я, – все нормально, все хорошо, пиво в Чехии мне можно! У любого чеха спроси. – Просто встретился знакомый "Москвич"! – сказал я вслух. – Да и что это мы с тобой рьяно бросились старуху искать. Пройдем через площадь, уличное кафе, посидим, кофе попьем, может, и сухого моравского винца, оно полезно для сердца. Про вино я только подумал. Какой-то алкогольный день у меня получался. Утром, почти на заре, – "сливовица", потом пиво. И все же не зря объявился "Москвич", лет сто его не видел и вдруг, на, полюбуйся, я цел, целехонек, продукция "MADE IN AGASIYEFF". Да в нем мой труд, мой пот, мой рассказ и брань Даздрапермы.
Мы сидели с женой в кафе. Я не стал убеждать ее, что сухое вино, особенно в моем возрасте, это бальзам для сердца. "Забальзамирует его, никакая гниль в сердце не проникнет!" Просто взял два бокала вина, по три шарика мороженого, орешки.
Три месяца работы в Москве, на автомобильном заводе АЗЛК, где мы после четвертого курса политехнического института проходили производственную практику, просачивались в меня откуда-то из воздуха, и из уже проехавшего и, наверное, не оставившего никаких следов "Москвича". Сначала запах металла особой листовой жести, из которой изготавливался кузов. Потом лязг, шум конвейера, московское дождливое лето 74 года, красивая девушка без имени, с изящной линией подбородка, и, в первое время невзлюбившая меня, парторг Даздраперма…
… За все три месяца жизни в Москве в памяти Ридана остались только две женщины: Большая Даздраперма и четкая, аккуратно ступающая девушка-контролер. Конвейер, метро, общежитие химико-технологического института на "Соколе" и мороженое "48 копеек" – полукилограммовый брикет, который ежедневно покупал сокурсник Ариф. Как он его только съедал и горлом не страдал?
Парторг кузовного цеха АЗЛК Даздраперма Ильинична приняла группу Ридана сурово. Не ее это была идея приглашать на практику студентов иногородних вузов. Понаехали! Но должны помнить, что находятся в Москве. Она стояла перед ними, будто только с заседания политбюро. Серьезная, строгая и с именем странным – Даздраперма. Все свои страшилки по нарушению дисциплины на работе, общественной жизни в городе и в общежитии она говорила, не сводя глаз с Ридана. Словно бы была именно в нем не уверена. "Вот он будущий… – Ридан пытался догадаться, кого она в нем может видеть, но какая-то непонятная "жвачка" придумывать рифмы к ее имени Даздраперма не давала сосредоточиться, – разве что, криминально ненадежный субъект… " – заключил Ридан и оказался где-то даже прав. Ридан смотрел на парторга, все правильное в ней, красивое, но с избытком, все большого размера. И назвать ее надо было как-то нежнее. Вместо Да Здравствует Первое Мая, просто Маей, как назвали, например, его одноклассницу Майю Э. Дочь полковника ракетных войск, очень уютная была девочка.
Ридан смотрел на Даздраперму-Майю, все больше проникаясь ее пафосом: "На вашу долю выпала большая ответственность; вместе со всем славным коллективом АЗЛК принять участие в выпуске двухмиллионного автомобиля "Москвич". Может, даже кто-то из вас сможет получить его в подарок!" Она заканчивала фразу, ни на кого не глядя. Смотрела куда-то в окно. Там внизу за окном, на огромной площадке пылали разноцветьем новенькие "Москвичи". Двухмиллионного среди них еще не было.
Впервые девушку с изящной линией подбородка Ридан увидел на своем участке только в самом конце производственной практики. Она шла вдоль конвейера, аккуратно обходя всякие неровности, преграды, записывала что-то в блокнот. И Ридан записывал ее в себе такой, какой видел. Их взгляды встретились. Никакой искры. Какое-то время она смотрела на Ридана, потом повернулась и ушла. Пошла на другой конец конвейера, как в другую жизнь. Ридану вдруг захотелось, чтобы конвейер остановился, тогда он мог бы догнать ее, сказать что-нибудь, неважно что, пусть даже глупенькое или спросить: "Где ты была раньше, два месяца назад!" Он вдруг представил, что будет догонять и все оглядываться, не включился ли конвейер. И ему так жалко стало себя. Вся его жизнь в Москве – это променад туда-сюда в пределах своей зоны на конвейере. Хоть он и не ограничен клеткой, но все равно в клетке. И его желание сказать ей, что такое личико, как у нее, надо бы оберегать вуалью, так и оставалось неудовлетворенным.