— Может, просто расспросят… как меня? — убеждал себя и других Степанов, отметая возможность ареста.
— За вами, Михаил Николаевич, товарищ Цугуриев не приходил, — заметил Власов.
— Тогда в чем же дело?! Значит, его в чем-то обвиняют?
Турин и Власов промолчали.
— Надо, Иван, завтра же тебе сходить к Цугуриеву, поинтересоваться… — предложил Степанов.
— Никуда я не пойду, — тихо, но твердо ответил Турин. — Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела органов?
— Да не вмешиваться, а спросить!
— Разберутся, Миша…
Такое спокойствие, если оно было даже только внешним, казалось Степанову все же оскорбительным по отношению к товарищу.
— Сколько дней, как Нефеденков в городе? — спросил озабоченный Турин.
— Три дня, — подсказал Власов.
— Да… — мрачно вздохнул Турин. — Садись, Власыч, продолжим… Надо кончать и завтра отправить в обком, а то опять нагоняй получим…
Степанов надел шинель. Турин оторвался от бумаг и взглянул на товарища:
— Ты куда?
— Пройтись… — сухо ответил Степанов.
Происходило нечто, чего он не понимал, а отношения товарищей к происходившему — не принимал, не мог принять. Арестован человек, которого Турин как будто знает не один день, и вот нате: «Там разберутся!»
Когда Степанов очутился на улице, вечер уже наступил. Из-за непривычно низкого, удивительного в городе горизонта выползала луна.
Одно из пепелищ, перед которым торчал обгоревший пень толстого дерева, было все разворочено и чернело золой и углем сильнее других, выделяясь среди пустыни с печами, призывно вздымавшими в небо трубы. Кто-то, вооружившись железным прутом или палкой, ковырял в золе… Похоже, мальчик…
Степанов подошел поближе. Паренек в ватнике и огромных сапогах сосредоточенно, сантиметр за сантиметром, прощупывал прутом от железной кровати пепелище.
— Здравствуйте, Михаил Николаевич. — Паренек оторвался на минутку от дела, почтительно поклонился.
— Здравствуй… А-а! Леня!.. — узнал Степанов мальчика. — Не помню, прости, твоей фамилии…
— Леня Калошин я…
Калошиных в Дебрянске было столько, что Степанов посчитал бессмысленным вспоминать или расспрашивать, чей сын этот Леня.
— Что делаешь?
— Коньки ищу…
В немом удивлении Степанов невольно поднял брови, и, видимо уловив это, Леня пояснил:
— «Снегурочки»…
— «Снегурочки»? Так, так…
— Здесь вот была папина комната, здесь столовая, а вот здесь моя комната, — показывал мальчик. — В комнате, вон там, стояла тумбочка. Я коньки сначала вешал на голландку, чтобы просушились, а потом уже клал в тумбочку. Там они у меня и лежали. А сейчас никак не могу найти…
После всего, что здесь совершилось, из всего, что в доме было, человек хотел найти коньки «снегурочки»…
— Да-а… — только и мог протянуть Степанов.
Красно-желтая луна всходила все выше, выше, наполняя рериховским светом древний пейзаж.
— С кем же ты сейчас живешь, Леня? Кажется, мать вернулась?
— Живу с мамой, Михаил Николаевич… Сестра старшая эвакуировалась в Томск…
— В землянке живете?
— Нет, в погребе… Он у нас большой… — чуть не с гордостью ответил Леня. — Такого большого ни у кого не было… Заходите, посмотрите…
— Спасибо… Как мама после возвращения?
— Мама?.. — Леня замялся… — Мама… болеет…
— Не тиф, надеюсь?
— Нет, не тиф, — с некоторой уклончивостью, которую не сразу уловил Степанов, ответил Леня.
— А что же у нее?
Леня неопределенно повел рукой, и Степанов не счел за нужное уточнять, все более убеждаясь в том, что Леня действительно «отошел».
— Как твой котенок?
— Бегает! — радостно сообщил мальчик. — А то ведь все лежал…
Степанов раздумчиво покачал головой.
— Бегает… Значит, коньки «снегурочки»? А ведь до поры, когда станет Снежадь, еще далеко!
— Так она все-таки станет! — просто ответил Леня.
Зима наступит, Снежадь станет, можно будет кататься на коньках, все должно идти как заведено от века!
Степанов подошел к мальчику еще ближе и провел рукой по его плечу:
— Ищи, Леня, ищи…
— Да и то: ведь они стальные! Не могли же они сгореть?
— Не могли, Леня…
Он был благодарен ему: маленький единомышленник, укреплявший его еще больше в собственных убеждениях.
Пока с неба будет светить солнце, пока будет существовать любовь — жизнь не уступит тлену.
Степанов оглянулся вокруг и глубоко, свободно вздохнул и еще раз благодарно взглянул на Леню Калошина.