— Здравствуйте, — остановившись в дверях, сказал Степанов.
Его словно не слышали. Взглянули и продолжали есть, только старуха кивнула головой, отвечая на приветствие.
— Я стучал, — сказал Степанов, оправдываясь.
Здесь, видимо, сжились с новым своим положением, перестали считать себя хозяевами дома, да и хозяевами собственной судьбы.
— Чего тебе? — повернулась к Степанову старуха.
Он не знал, с чего начать. Казалось, было бы легче и проще встретиться с явным врагом.
Рассмотрев неподалеку от стола табуретку, Степанов опустился на нее. Старуха выдвинула ящик, достала алюминиевую ложку и, обтерев тряпкой, протянула незнакомцу, который все же был гостем.
— Спасибо… — отказался Степанов. — Я из города, — начал он и, рассказав, что в городе тиф и нужен лес для больницы, спросил: — Почему же мост не достроен?
— Костеринцам власть назначена… — ответила старуха. — Ты с ней и поговори…
— А вы мне ничего не хотите сказать?
Старуха повернулась к нему. Более горестного и снисходительного взгляда Степанов еще не видел.
— Что ж мы сказать можем?.. Мы?! Случаем, не ошибся ли домом?
— Нет, не ошибся… У вас сын служил полицаем?
— В том-то и дело, что у нас… У нас, а не у других… Такие уж мы «счастливые»!..
Картошку доели. Облизав ложки, мальчик и девочка ушли, за ними — молодая женщина. Старуха перекрестилась и, поднявшись, начала убирать со стола, не обращая внимания на Степанова: хочешь сидеть — сиди… Какая-нибудь минута — и стол уже поблескивал новой тонкой заграничной клеенкой.
— Как вас зовут? — осведомился Степанов.
— Я — Прасковья Егоровна, — с достоинством ответила старуха. Ну, мол, и что?
— Прасковья Егоровна, что же тут у вас происходит?
— Ничего не происходит…
— Как же не происходит? Вы молчите, Востряков лежит пьяный, лес вывозить нельзя! Разве это «ничего»? А там, в Дебрянске, от тифа мрут! «Ничего»!
— Растолкай Вострякова и требуй с него… Я-то, мать проклятого полицая, при чем? — Последняя фраза сказана с болью, прорвавшейся впервые за весь разговор.
В сенях послышались шаги, натолкнувшись на ведро, кто-то с силой наподдал его и зло помянул черта и еще кое-кого.
Дверь резко распахнулась, в ней стоял небольшого роста, широкоплечий солдат с палкой.
— Востряков, — назвал он себя. Прислонив палку к столу, протянул руку поднявшемуся Степанову и тут же посоветовал: — Надо быть осторожней… Зря без меня пошел.
— Почему?
— Во-первых, власть здесь — я, во-вторых, мало ли что может случиться… — Востряков сел на табуретку и предложил Степанову: — Садись… На днях взрыв был. Две мины за речкой… Кто? Что? Неизвестно. Так что оружия костеринцы не сложили.
— Сам говоришь: «Кто? Что? Неизвестно…» — а обвиняешь костеринцев. Разве ж так можно, Востряков?!
— Они, они… — без прежней напористости ответил Востряков.
Услышав его слова, Прасковья Егоровна в горести покачала головой и пошла к себе.
— Вот так, Степанов… Да что стоишь-то? Садись!
— Может, в другом месте поговорим?
— А что «другое место»? — Востряков достал кисет, протянул Степанову. Закурив, бросил спичку на пол. — Кто сам будешь?
— Учитель.
— Не о том я… На фронте кем был?
— Минометчиком.
— А я артиллеристом. Воевал я, Степанов, скажу не хвалясь, неплохо. Орден, медаль, две благодарности… Я Ватутина видел. Лично. Вот как тебя… И оставил я, Степанов, силу на фронте… Нету у меня прежней, а воевать надо!.. Костерино это я бы разбомбил!..
— Зачем же так? Люди-то здесь советские… А из-за того что кто-то виноват — не так уж их и много было, — стоит ли всех наказывать?
— Да у виноватых в каждом доме родственники, сватья да зятья, двоюродные братья и сестры, свекры и тести! — Востряков вздохнул: — Бросили меня на участочек! Может, с дороги выпить хочешь?
— Не хочу, Востряков.
— Ну смотри… — Востряков оперся о стену и курил, стряхивая пепел прямо на пол.
— Так почему же все-таки мост не закончен, Востряков? — спросил Степанов.
— Я знаю, что ты с меня спрашивать будешь… — Востряков затянулся раз, другой, загасив окурок пальцами, высыпал остатки табака в кисет. — Строили, не очень споро, но уверенно… Пареньки, здоровые старики, годные к делу инвалиды… И вот три дня стоим. Ни с места!