Серые глаза уставились в одну точку. Гресл продолжал:
– Она погибла по вине человека, которого впоследствии стёрли из истории Илитиона. Вот, почему ни Вы, ни другие ничего не знают. Желая уничтожить все упоминания, даже в архивных документах его окрестили Безымянным. Безымянным Робертом…
– Он… убил её?
– Да, – голос президента снова дрогнул. – Это был одиночный мятеж. Настоящий мятеж… Три пули из револьвера – и с того момента в Илитионе больше никогда не гремели звуки выстрелов.
– «Звёзды вместо огня»?..
Всё постепенно вставало на свои места.
– Да. После трагедии отец запретил такое оружие. Но её это уже не могло вернуть.
Либерти взглянула в окно. Луна била прямо ей в глаза. Селин Гресл помогала провинции, действительно заботилась о людях – помимо истории Блейка, в архиве девушка наткнулась ещё на десятки документов, которые свидетельствовали об этом. По каким несправедливым, мерзким законам её настиг столь ужасный конец?..
– Мне жаль, – прошептала Либерти. Выходило, что даже между ней и Греслом отыскались схожести. Президент взглянул на неё странно, словно через силу:
– Идёмте.
– Куда?
– За Вашей историей.
Часть, в которой было больно Греслу, подошла к концу. Пришла пора и Либерти испытать эту боль.
Он провёл её по длинному коридору и остановился у широких дверей, ведущих в музыкальный зал. Девушка, до конца не понимая смысла таких перемещений, последовала за ним вглубь комнаты. Лунный свет исчертил паркет десятками тусклых линий; белый рояль походил на призрачную фигуру.
Не говоря ни слова, Гресл сел за инструмент. Либерти в удивлении уставилась на него, но не решилась задать вопрос. Тонкие пальцы дрогнули и опустились на клавиши. Полилась медленная, тягучая мелодия. Девушке показалось, что она уже слышала её раньше. Президент смотрел в залитое лучами луны окно, продолжая извлекать из инструмента спокойные, почти печальные звуки. Они постепенно усыпляли Либерти: она затаила дыхание и как заворожённая следила за плавными движениями рук Гресла. Чего он добивался – неужели хотел усмирить её бдительность?..
И тут девушка вспомнила, где слышала эту музыку. Оркестр играл её в бальном зале Амфитеатра в тот вечер, когда они с президентом встретились в первый раз. Тогда её оборвал осколок стекла в руке Либерти. Она взглянула на Гресла с недоумением: зачем он напоминал ей о том дне?
На этот раз мелодии ничего не помешало. Президент довёл её до финала и в последний раз опустил руки на клавиши, обрывая поток нот.
– Под эту музыку выступала Элизабет. Тогда, в Амфитеатре Желаний, пятнадцать лет назад…
Либерти широко распахнула глаза.
– Но ты сам говорил, что в День Померкшего Неба вся страна носит траур. Почему… она танцевала в тот день?
– Потому что пятнадцать лет назад День Померкшего Неба случился в первый раз.
– Что?
– После выступления Элизабет отец говорил речь перед народом. Я был там, пятилетний, и онатоже… Её убили на сцене Амфитеатра.
У Либерти участилось дыхание.
– Элизабет провела его через крыло артистов.
– Его… Роберта?.. – она отказывалась верить в происходящее.
– Да. Убийцу моей матери. Безымянного Роберта. Роберта Роуза.
По телу прокатилась неконтролируемая дрожь. Либерти отступила назад, она не могла ни моргать, ни дышать и только трясла головой, словно пытаясь отрицать слова Гресла.
– Нет… нет, ты лжёшь… лжёшь!
– Взгляните сами, – серые глаза, которые потускнели ещё сильнее, кивнули на бумаги в её руке.
Она хотела. Но не смогла. Пальцы онемели, отказываясь повиноваться разуму.
– Сначала Роберт выстрелил в отца. Потом направил револьвер на меня. Она не должна была погибнуть в тот день, ему нужны были президент и наследник… но она закрыла меня собой. Три выстрела. И всё закончилось.
Либерти чувствовала себя так, как будто её исколотили ногами в грудь. Обжигающая боль в лёгких подползла и к горлу, лишая девушку возможности говорить. У неё вырывалось только хриплое дыхание – словно до этого она кричала, истошно и протяжно, а теперь осипший голос не давал сказать даже слова. Либерти на самом деле хотелось закричать.
Гресл резким движением потянулся к своему карману, и на секунду девушке показалось, что сейчас он выхватит тот самый, последний револьвер и убьёт так же хладнокровно, как это сделал её собственный отец. Глаза сами собой распахнулись, губы застыли в немом ужасе: она была готова, была почти согласна с такой участью… Но в руке Гресла сверкнуло золото карманных часов.