Он протянул их Либерти и впервые за долгое время взглянул ей в глаза. Без ярости и ненависти, даже без тени обиды. Устало. Измотанно. Она подошла ближе и приняла часы, открывая их и тут же глядя на Гресла – он же хотел именно этого?.. Президент молча кивнул. Либерти устремила взгляд на циферблат. Часы не шли. Стрелки безжизненно застыли на трёх часах и семи минутах.
– Это фамильная ценность семьи Ливьен. Её семьи. Моей семьи. Они перестали идти пятнадцать лет назад – сломались, когда она упала. С тех пор я храню их у себя.
Девушка подняла взгляд на золотой диск выше циферблата. Там был надёжно спрятан крошечный портрет: миловидная молодая женщина со светлыми волнами длинных волос и чарующими голубыми глазами улыбалась кроткой, нежной улыбкой. Либерти вдруг стало не по себе: если бы Селин Гресл знала, к кому сейчас обращён её взор, разве дарила бы она свою ласковую улыбку так же охотно?..
Она закрыла часы и поспешно вернула их президенту. Стук сердца по-прежнему отдавался в ушах.
– Лжёшь… – прошептала Либерти в последний раз и, почувствовав слабость в ногах, без сил опустилась за рояль, оказываясь к нему спиной.
– Гвардейцы схватили его там же, на сцене, – продолжил Гресл, словно пересказывая заученный урок. – Потом и Элизабет… Я читал судебные документы в кабинете отца. Она клялась, что Роберт, её верный супруг, хотел убить только президента Ричарда. Так он и убедил её помочь ему. Моего отца было, за что ненавидеть…
В голове Либерти вновь пронеслись все жуткие слухи, касавшиеся отца Гресла.
– Но Роберт хотел уничтожить режим. Искоренить его, искоренить всех, кто был к нему причастен… он обманул Элизабет. Оказавшись на сцене Амфитеатра, он уже знал, что будет делать. Отца сумели спасти – пуля не задела сердце. Извлекать её было нельзя, в таком случае врачи не гарантировали исход… но он продолжил жить, жить со свинцом в груди и неудержимой ненавистью ко всему, включая меня… А она умерла. Там, на сцене Амфитеатра.
Либерти повернула к нему голову, ловя каждое слово, как отравленный ядом воздух.
– Их поженили по расчёту, – вдруг признался Гресл. – И она провела свои лучшие годы подле тирана, но сохранила свою доброту ради меня, ради всего народа!.. А он, Роберт… за что он стрелял в неё?
Перед глазами девушки затанцевали чёрные, мутные пятна.
– Она не хотела этого, – произнесла Либерти настолько твёрдо, насколько смогла. – Элизабет… моя мама. Она не хотела убивать ни тебя, ни… госпожу Селин.
Отчего-то это стало последней мыслью, за которую хотелось цепляться изо всех сил, чтобы только окончательно не попасть в жестокий водоворот прошлого.
– Мне всегда хотелось в это верить. Элизабет была нашей любимой артисткой, мы с матушкой бывали на всех её выступлениях…
– Ты проверял меня, да? Тогда, в Амфитеатре? Хотел понять, действительно ли я её дочь?
Гресл кивнул.
– Позже я убедился в том, что был прав на её счёт. Она бы ни за что не согласилась на убийство ребёнка или его матери. Тогда, пятнадцать лет назад, у неё уже были Вы.
Сдавленность в груди не исчезла, но стала тёплой, почти обжигающей.
– И всё же, когда ты узнал правду, твоя реакция была далеко не дружелюбной, – слабо усмехнулась она.
– Вы стали для меня живым свидетельством кошмара, который я пережил. То минутное помешательство в салоне Изабеллы… я не смог совладать с собой.
Его голос неожиданно зазвучал виновато. Это поразило Либерти до глубины души.
– Странно жалеть об этом, когда говоришь с той, которая хочет прикончить тебя каждый день… – девушка пожала плечами и вдруг осеклась. – … хотела прикончить.
– Неважно, – Гресл покачал головой. Он удивлял Либерти всё больше и больше. – Но я принял своё прошлое, принял и Ваше. Вы здесь ни при чём.
– Я здесь при всём, – возразила она. – Ведь всё повторилось, разве не так?
– Вы на него совсем непохожи, – твёрдо заявил Гресл. – Только…
– Что?
– Глаза.
– И ты запомнил это? Тебе было пять.
– Я помню каждое мгновение того дня.
Либерти поёжилась. Ей не стоило спрашивать о таком.
– Но сейчас я не жалею ни о чём. Ни о том, что узнал о Вас правду, ни даже об этом разговоре. Матушка бы не хотела, чтобы я замыкался в своей горечи. Все эти годы я верил в Элизабет – и не зря. Она была бы рада узнать, что я не утратил веры в людей…
Это стало для Либерти последней каплей. Сотни чувств, давно готовых вырваться наружу, наконец нашли способ высвободиться. Пальцы дёрнулись и выпустили бумаги со столь желанной раньше правдой. Она даже не посмотрела на них, боясь встретиться взглядом с тем, кто подарил и уничтожил ей жизнь. Либерти резко откинулась назад – клавиши рояля брякнули диссонанс – и ощутила, как её плечи затряслись от приступа плача.