Либерти постепенно накрывала апатия. Она как будто вобрала всю боль Эмила в себя, и теперь её разрывало на части от ужаса осознания. Размышления о решении проблем неизменно возвращали разум к вопросам о том, отчего эти проблемы пришли в жизнь невинного ребёнка. Мысли лихорадочно крутились в голове, неоднократно повторяясь и вызывая невыносимую тяжесть.
У каждого представителя власти был выбор. Кто не использовал его, чтобы всё изменить к лучшему?
Скай Гресл.
Арес Марчелло, предводитель Буревестников, спросил Либерти о том, кто мешал ей быть счастливой. Он требовал имя.
Скай Гресл.
Если искать причину, то в самом корне. Кто питал клан Праздных и режим торжеств? Чей портрет покоился на площади, пронзённый стрелой ненависти Либерти?
Скай Гресл.
В один момент нашёлся человек, виновный во всех её последних злоключениях. Но если свои несчастья она привыкла терпеть, то выстоять перед несправедливостью к Эмилу просто не могла. В Либерти вдруг разгорелось давно забытое стремление к правосудию. Ей не стоило встречаться с Буревестниками. Теперь за каждую слезу Эмила должен был заплатить сам президент Илитиона.
Темнота фургона обнимала девушку со всех сторон. Разум вдруг задал вопрос, прозвучавший в голове знакомым голосом бунтовщика с изумрудными глазами: «Что ты сделаешь, Либерти Роуз? Не стоит так злиться – всё равно не сможешь ничего изменить…»
– Посмотрим, – спорить с вымышленным предводителем Буревестников оказалось легче, чем с собственным внутренним голосом. – Я пока не знаю, что именно буду делать, Арес. Но ты был прав: судьба столкнула нас неслучайно.
Кто пострадает из-за режима праздников следующим?
Скай Гресл.
Глава 4
Задний двор старого дома на окраине Зоннебурга, опустевший много лет назад, уже давно превратился в огромный, заросший травой пустырь. Здания вокруг него кучковались в замысловатую фигуру, обступая со всех сторон, и поэтому во двор почти не попадал солнечный свет. Среди грязно-жёлтых домов, облицованных деревянными балками, выделялся лишь один, из тёмно-красного кирпича. Крышу пронзал бурый дымоход, торчавший над черепицей, словно рукоятка ножа. Однако дому не суждено было ожить уже никогда: клубы дыма из трубы давно перестали вылетать в небо. Окна были выбиты; годы одиночества исписали крыльцо глубокими трещинами и бранными словами. Одна из стен поросла мхом, который просачивался между кирпичами, как новый и незваный жилец. Под домом росли сорняки неприятного оттенка зелени, въедаясь в фундамент и торча из земли ощетинившимися букетами. Именно кирпичное здание Либерти знала наизусть: около него Стиллы неизменно парковали фургон. Когда артисты спали, из его окна всегда виднелись стены соседних домов, прижатых друг к другу почти вплотную, и старое, скрючившееся дерево у разбитого крыльца. Сухие ветви каждую ночь царапали стекло, заглядывая в фургон и нависая над его обитателями. Либерти засыпала и видела только когтистую лапу дерева, которая стучалась в окно, стараясь забраться внутрь с порывами ветра. В детстве она боялась зловещего стука веток и их рваных силуэтов; теперь же они лишь изредка обращали на себя её внимание.
Задний двор уже успел превратиться в полевой лагерь артистов: сюда редко заглядывал кто-то, кроме них. Правда, год с лишним назад на окраине прятался беглый солдат Гвардии – юноша, сбежавший из своего отряда, чтобы больше не быть частью карательной системы. Он провёл в заброшенном дворе несколько месяцев. Стиллы, хотя и не докладывали на предателя режима, всячески пытались оградить артистов от общения с ним, но Либерти всё же сумела выпросить гвардейца обучить её фехтованию. Самооборона никогда не была лишним навыком в Илитионе: они тренировались каждую ночь, пока остальные мирно спали в фургоне. Однажды, вернувшись на окраину после очередных выступлений, девушка не обнаружила на пустыре юного солдата – под крыльцом кирпичного дома осталась лежать только его старая шпага. Через несколько дней Республику облетела весть о казнённом беглеце. Либерти сохранила шпагу и продолжила отрабатывать приёмы, сражаясь с тёмным, сырым воздухом почти каждую ночь.