В комнату ворвался вечерний сквозняк. За окном уже была кромешная тьма.
– Знала бы ты, сколько раз мы воображали себя в будущем: она – предводитель Гвардии, я – её правая рука и опора. Только тогда она становилась не той суровой Джульет, от которой шарахались практически все в академии, а мечтательной, почти наивной Жули – такой её знали немногие. И лишь самые близкие.
– Как… как расстроилась помолвка? – Либерти захотелось прибить себя за этот предательский вопрос. Рей, казалось, это совсем не удивило.
– Сама собой, сразу после смерти Ричарда. Разумеется, Скай Гресл сразу отдал Джульет пост капитана Гвардии.
– По старой дружбе?
– По новой вере. Он доверяет ей так, как, пожалуй, доверять опасно. К тому же, никто во всей Республике не сравнился бы с ней в бою. Ни тогда, ни даже сейчас.
Либерти вдруг вспомнила, как сама Рей противостояла Джульет в архиве.
– Тогда, с уходом президента Ричарда, всё и переменилось. Она стала тем самым Хрустальным Капитаном, о котором потом слагали легенды: изящество и прочность – то, что оказалось ценнее всего в стране вечных торжеств. Но её изменила совсем не гордость – и если бы я только знала, что…
– А ты?
– Я продолжала свято верить в неё, как в своего единственного кумира. Как и обещала мне Джульет, я сделалась её главной соратницей. Стараясь оправдать доверие, я исполняла всё, что приказывал мне мой капитан. Разрывала себя на части в рейдах, потом тонула в наградах – и всё это лишь с одной целью… Надо отдать Джульет должное, она действительно умела ценить верность. Так мы и оказались в архиве.
– Она провела тебя туда?
– Да. Я никогда не оставляла надежды найти свою настоящую семью. Джульет знала, что это значило для меня. И хотя в архиве я отыскала только горькую историю прошлого, это стало самым важным, что она сделала для меня. И, кажется, Джульет до сих пор не простила себе ту слабину.
– Ты говорила, что исполняла всё. А если приказы были несправедливыми?
– Разумеется, они были несправедливыми! – Либерти впервые услышала, как напарница повысила голос. – Но стала бы я думать об этом тогда, ослеплённая благодарностью? Я чувствовала, знала, что Джульет переходит грань. Она буквально стала жить сохранением режима. Превратилась в параноика, на уме которого была только жизнь президента Гресла. И любой, кто хотя бы слегка не вписывался в систему торжеств…
– Буревестники?
– Тогда был только Арес. Джульет назначила меня главной в провинции, хотя я и пробыла там недолго. Мы пересеклись пару раз – я совсем не понимала его. Праздный, оставивший дом и статус, ведущий чуть ли не бродячий образ жизни. По словам Джульет, мне следовало задержать его ещё тогда, но ведь не существовало ни единой причины для ареста… Он сразу почувствовал, что я колебалась. Он предлагал мне поддержку, предлагал общую борьбу – тогда я с ужасом оттолкнула его руку помощи. Предать капитана!.. Это казалось мне немыслимым. Тогда я стала даже хуже Джульет – выполняла всё, почти маниакально!
Голос Рей дрогнул.
– Рано или поздно это должно было кончиться. Вечером, на южной площади – мой отряд поймал пожилого мужчину, который хотел покинуть праздник. Он был напуган: потерял в толпе дочку. Или внучку…
Её пальцы вцепились в простынь так, что стали белее самой ткани.
– Он хотел найти её. Только найти. А они свершили самосуд.
– Нет! – Либерти практически вскочила с места. – По закону казнь не положена, если…
– Им было положено всё. Они творили то, что хотели, ведь никто не запрещал им обратное. Когда дело касалось соблюдения режима, им позволялось всё… Я была не властна над ними. Я была таким же солдатом – с тем лишь отличием, что мне доверяла сама Джульет Эветт. И когда они вершили линчевание… одна шпага, потом ещё одна. Пронзили его насквозь. Они смотрели на меня и ждали. Выжидали, что я последую их примеру. Ведь иначе – о Небеса, что скажет капитан Гвардии?..
Она смотрела куда-то в пол и продолжала говорить, не замолкая ни на секунду.
– Я почти не ощущала себя в тот момент. Вспомнила Джульет и сделала это – сделала, почти машинально… А он смотрел на меня, с мольбой, он до последнего не терял надежды. Так и застыл – ровно после моей шпаги и глядя прямо мне в глаза.
Либерти вздрогнула, бессознательно вжимаясь в стену. Она не хотела отстраняться от Рей, но её слова невольно напомнили о первой битве перед Амфитеатром Желаний. Она не хотела, но до липкой, мерзостной боли понимала всё, что чувствовала тогда её напарница.